Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 363

– Как зовут тебя, палач мой? – устало спросил Котов.

– Моя звать Аидже.

«Убивай его, и пошли! – гулко отдалась мысль филиппинца. – Холодно!»

– А ты кто? – спросил его Игорь Максимович, и добавил мысленно: – «Ты и вправду мерзнешь? Или дрожишь от страха?»

Лицо «мерзляки» исказилось злобой.

– Его – Агпэоа, – разлепил губы индеец. – Зачем он? Моя убивать!

– А зачем тебе я? – усмехнулся Котов. – Не велика честь прикончить слабого старикашку!

– Твоя говорить ненужное.

– А-а… – затянул Игорь Максимович, как будто не слыша краснокожего. – Расчищаешь дорогу?

– Твоя понимать, – скупо улыбнулся Аидже.

Болтовня возымела действие – индеец подрасслабился, открываясь на единый миг. В этот самый момент можно было нанести удар, однако азиаты тотчас же прикроют главаря. Лучше уж так…

И Котов на краткое мгновенье заглянул в мозг Аидже, погружаясь в скопище мрачных тайн. Краснокожий содрогнулся от ярости.

Если бы случайный гуляка оказался вдруг поблизости, то стал бы свидетелем очень странной дуэли – четверо мужчин замерли в напряженных позах. Недвижимые, нахохленные, они молчали и даже не смотрели друг на друга.

Игорь Максимович и вовсе зажмурился, чтобы лучше видеть внутренним зрением. Губительный посыл Аидже ему не отразить, но давний опыт общения с алтайскими отшельниками, искателями Беловодья, даром не прошел. И Котов применил их тайный прием – энергетический выплеск индейца прянул рикошетом, бросая наземь Агпэоа.

– Твоя – ас! – наметил краснокожий улыбку. – Моя не хотеть убивать. Моя испытывать – мужчина или нет?

Игорь Максимович поднатужился, чтобы выплеснуть всю Силу разом. Удар! Индеец покачнулся, но устоял.

– Твоя – мужчина, – вытолкнул Аидже, и набычился.

Взрыв! Боль! Ад!

Тьма накатила ночным поездом. Котов поник, упал на колени, и мягко завалился набок. Его широко раскрытые глаза отразили проблески зари.

Тот же день, позже

Москва, улица Строителей

Проснулся я не по будильнику – вздрогнул от ледяного укола. Сладкое состояние дремы заглушило обычное мое бдение, и я, застонав в натуге, потянулся, с удовольствием напрягая конечности. Выдохнув, поморгал на темное окно.

«Восемь ночи!»

Рита – молодец, встает пораньше, чтобы всё успеть, оставляя хоть десять минут в запасе. А у меня сохраняется школьная привычка – покидать постель в самый последний момент. Лентяй, однако.

Сев, спустил ноги на мохнатый коврик, и похлопал по нетронутой Ритиной подушке. Надо же, скучаю уже…

Меня не только по девичьему телу томило, но и по радостной улыбке, по тому позитиву, которым возлюбленная буквально окутывала меня. Рита как бы неслышно восклицала на всю спальню, на весь мир: «С новым днем! И с целой жизнью! Ура!»

Вздохнув, я прислушался. Вроде, что-то прошуршало… Наташка пугливо крадется по коридору…

Мне не сразу удалось согнать с губ довольную улыбочку. После Ритиного отъезда, Ивернева еще тщательней, чем обычно, избегала неловких положений, на которые совместное проживание богато. Столкнуться нечаянно, пересечься глазами, оказаться рядом у окна – и вот она, та самая мучительная пауза, тянется и тянется, и чей взгляд, чьи руки, чьи губы прервут ее, не ясно…

Я мягко улыбнулся. Мне было достаточно знать, что в любой момент могу приблизиться к Наташе – и скинуть халатик, или торопливо расстегнуть пуговки с застежками. Но сама ни-ни. Даже глазками не стрельнёт…

Накинув футболку, я задумался – и устыдился хвастливых мыслишек.

«Тоже мне, Властелин Женщин выискался! – промелькнуло в голове. – Ведь девчонке реально трудно. Ее поддержать надо, а не надуваться глупой мальчишеской спесью!»

Решительно сбросив футболку, дабы не смущать «квартирантку» голоножеством, я натянул плавки и влез в штаны. Ладно, носки потом, а рубашку можно не застегивать – для полноты образа…

Наскоро заправив постель, я покинул спальню. С кухни приглушенно доносилось бряканье тарелок, и в моей улыбке прорезались спектральные линии умиления – Наташка и дверь прикрыла, чтобы «шефа» не будить!

Прокравшись в ванную, и радуясь отсутствию присмотра – не буду вздрагивать и пыжиться под душем! – я хорошенько умылся холодной водой. Вытерся, отпыхиваясь, и явился на кухню, чопорно щелкая клапанами джинсовой рубашки.

– С пятницей вас! – бодро поздоровался я, застегивая манжеты.

Наташа хлопотала у плиты, сочиняя утрешнюю яичницу. Короткий халатик давал достаточно простора для фантазий, зато наскоро причесанные волосы и полное отсутствие косметики на лице придавали Иверневой лучшие черты домашней милоты.

– Доброе утро, Миша! – заулыбалась девушка.

– А поцеловать? – бархатистым голосом я изобразил глубокую грусть, тщательно сканируя психологическую сущность Иверневой.

Вспыхнула радость – и тут же толкнулся испуг. Влечение разгоралось, властно захватывая жизненное пространство – стыдливость таяла, вот уже и чувство долга поддалось… Совесть вступила в борьбу, обреченно взывая…

Наташа сделала шажок слабеющими ногами, прижалась на секундочку… Я ощутил касание сухих губ, даже уловил то самое робкое дыханье. Дрогнув, девушка приневолила себя отстраниться, и увяла.

«Как бы мне получше… – метались мысли. – И не разжечь зря, и не погасить вовсе… Держи равновесие и знай меру!»

Балансируя между дружбой и нежностью, я притиснул Иверневу и огладил ее волосы. Блондинистые пряди заструились под пальцами.

«Лохматое золото…»

– Всё будет хорошо, Наташ, – сказал негромко, – вот увидишь.

Девушка порывисто прильнула, обнимая и тычась лицом в плечо. Всхлипнула – и меня резануло жалостью.

«Главное – не отвергать…» – мелькнуло и пошло на ум.

– Знаешь, – мой голос звучал доверительно и задумчиво, избегая жалящих сентенций, типа «но ты же понимаешь…», – у нас с тобой всё могло быть еще года два назад…

– Правда? – глухо спросила Наташа, и подняла глаза, моргая слипшимися ресницами.

– Правда… А если б я прошел мимо, то каялся бы потом всю свою жизнь.

– Но вышло так, как вышло, – подвела итог Ивернева, тиская меня еще крепче, словно удерживая на краю обрыва.

– Судьба… – вздохнул я, прицельно обходя двоящиеся смыслы.

Наташа – очень чувствительна, фальшивить с ней даже в одной нотке недопустимо. Мое оружие – искренность, честность, откровенность. А жалость с сочувствием – на фиг! Только понимание.

Шмыгнув носом, девушка доверчиво улыбнулась.

– Больше не будешь меня бояться? – отзеркалил я ее улыбку.

– Да я не тебя… – потупилась Ивернева, разглаживая мою рубашку там, где темнели два влажных пятна. – Я себя боюсь…

– Не бойся ничего! – утвердил я, регулируя пылкость. – Мы справимся!

В памяти промахнул бравый девиз фрау Меркель, а Наташа, в чьи глаза опять заселялась незамутненная радость жизни, прыснула в ладошку.

– Не со всем! – вытолкнула она. – У меня яичница пережарилась…

Я захохотал, освобожденно прижимая девушку к себе, и в мой грубоватый смех вплелся Наташин хрустальный колокольчик.

«Мы справились!»

Не доверяя граненой кофеварке, «шеф» лично сварил секретарше чашечку бодрящего, а себе налил кружку чая. Смаковать «полезный, хорошо утоляющий жажду напиток» – как значилось на пачке «Цейлонского 1-го сорта» – просто так, впустую, я не любил, разве что иногда, под настроение, да и то с лимончиком. Рита ворчит, что я не пью чай, а ем. Хоть с чем – с печеньем, с баранками, на худой конец хлеб намажу маслом. Но нынче желудок получил свою долю счастья – изрядный ломоть торта «Прага».

– Если сегодня всё успеем, – с сожалением глянув на последний кусочек, я отправил его в рот, – то жавтра не вштавать. Жаконный выходной!

– В парикмахерскую схожу… – размечталась Наташа, и задумчиво повертела ладонью, то загибая, то вытягивая пальцы. – И лак кончился…

– Розовый купи, – присоветовал я, – тон естественней. Денег дать?