Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 494

— У меня, сэр, я имею в виду — на московской станции, служит толковый оперативник. Главное, что зовут его Чарльз Ливен. Скорее всего, однофамилец, но чем не повод познакомится с хорошенькой женщиной?

Директор ЦРУ взволнованно потер руки.

— Действуйте, Берт! Действуйте! Только учтите: тема совершенно секретна. Докладывать лично мне!

— Да, сэр! — резидент молодцевато бросил ладонь к виску. — Будет исполнено, сэр!

Тот же день, позже

Нью-Йорк, Колумбийский университет

Джеральд Фейнберг испытывал плавное завихрение в голове, что отзывалось слабостью и теплотой. Пьянеть он не любил, его раздражало хмельное отупение, но как же отказаться от домашнего бурбона, любовно выдержанного дядюшкой… Как бишь его…

— А как звали твоего дядюшку? — поинтересовался ученый, делая широкий жест. — Гарри? Джерри?..

— Том, — хихикнул адъюнкт-профессор.

— А-а! Ну, да… — Фейнберг поднял мерный стаканчик. — Ли хаим!

Адъюнкт-профессор слегка пригубил дядюшкин самогон, и вернул собутыльника к теме разговора.

— А все-таки русские беспокоят меня… — ворчливо выговорил он. — Как бы в Кремле не голосили за мир, но тахионное оружие… М-да. Как у нас в сорок пятом — и монополия, и великий соблазн!

— Чепуха! — рявкнул Джеральд, и с такой силой стукнул химпосудой по столу, что капли недопитого виски опрыскали журнал наблюдений. — Какое, к дьяволу, оружие⁈ Бомбить врага ускорителями? Ага! Блестящая идея — сбросить на Москву синхрофазотрон! — презрительно фыркнув, физик с отвращением закусил остывшей и скользкой сосиской. — Приходил тут один, цэрэушник, — желчно выговорил он, — пытал меня про тахионную бомбу! Это ж додуматься надо было до подобного бреда! Как бишь его… — порывшись в карманах, Фейнберг вытащил мятую визитку, и прочел, близоруко щурясь: — Даунинг. Мало того, что сам дурак, так еще из меня дурака делал!

Брезгливо отшвырнув визитную карточку, ученый плеснул себе и гостю.

— Ли хаим!

Сделав глоток, адъюнкт-профессор ощутил, как жидкий огонь протек в горло, и забормотал на выдохе:

— Но ведь зачем-то же они исследуют тахионы! И почему такая секретность?

Фейнберг глубокомысленно глянул на дно пустого стакана, и пожал плечами.

— Вообще-то, если подумать хорошенько… — он смолк, поводя левым плечом, будто зажимая телефонную трубку. — Тахионы — это вам не что-нибудь… Они движутся быстрее света, следовательно, могут переносить информацию из будущего в прошлое. А если не только инфу, а? — залихватски подмигнув, Джеральд нетвердой походкой удалился, обронив в дверях: — Я — всё!

Адъюнкт-профессор проводил его трезвым взглядом, и подобрал выброшенную карточку. В голове закрутились назойливые мысли о Моцарте с Сальери, и простецкое лицо племянника дяди Тома перетянуло нехорошей улыбочкой.

Поглядывая на визитку, он торопливо набрал номер и прижал к уху холодную пластмассу — сквозь дырочки втекали шорохи эфира и гул проводов.

— Алло? Кто говорит? — забурчала трубка.

— Мистер Даунинг?

— Слушаю!

— Я звоню из Колумбийского университета, — заспешил адъюнкт-профессор, — из лаборатории Джеральда Фейнберга. Мне кажется… Да нет, я уверен, что он скрывает от вас важную информацию! Но я готов поделиться ею с вами, мистер Даунинг…

Пятница, 2 мая. День

Первомайск, улица Киевская

Дим Димыч позвонил утром, предупредил, что сегодня пожалует важная делегация, но я даже представить себе не мог, насколько она будет представительна.

Лаборатория сияла чистотой, хоть и витал в воздухе запах масляной краски. Прозрачные пуленепробиваемые стекла отсвечивали зеленым, как речная вода, а многопроцессорный вычислительный комплекс «Коминтерн-3» и главный пульт белели матово и снежно.

Я ласково погладил панель хронокамеры. С самой зимы писал докторскую, а наука — побоку. Тестовые испытания ускорителя не в счет — обычная проверка. Запустили, опробовали разные режимы, сняли показания.

А я скучал по работе, хоть и знал, что ждут меня нудные серии экспериментов, будничная наработка данных, чтобы было из чего выводы делать. Да, о перемещениях в прошлое следовало забыть, и надолго — строгое табу. Но терзать бумагу теоретическими откровениями мне никто не запрещал…

Потому и настроение мое в то утро держалось приподнятым — я облизывался, предвкушая… Нет, не поток открытий, а изрядную кучу цифр, которую стану перебирать в поисках зерен истины. Как Маяковский прокручивал тонны словесной руды ради жгучего глагола… Нет, это скорее похоже на сбывшиеся мальчишечьи мечты о сундуке с диковинами — трогаешь их, оглядываешь алчно…

— Здравствуйте, Михаил Петрович!

Я сразу узнал приятный, немного грассирующий голос Колмогорова, и обернулся, загодя растягивая губы в улыбке. Андрей Николаевич бросал озорной взгляд из-под белой челки, а за его спиной переминался сам президент Академии наук, грузный и чуть недобрый Александров. Крутолобая лысая голова роднила его с Фантомасом.

— Здравствуйте, товарищ Александров, — сказал я официальным голосом.

— Здравствуйте, товарищ Гарин, — отпасовал Анатолий Петрович, насмешливо щурясь.

— Сплошные Петровичи вокруг! — пожаловался Колмогоров. — Трое на одного!

— А кто третий? — завертел я головой, расслышав тихое покашливание. — Ох, простите, Яков Петрович!

Профессор Терлецкий, тот самый, что заговорил о тахионах еще двадцать лет назад — независимо от Танаки, мозговитого японца, — скромно вышел из-за широкой спины Александрова.

— Видишь, То, какая у тебя тень, — улыбнулся он, двигая щеточкой усов, — спрячешься — не заметят!

Президент гулко расхохотался — видать, не у одного меня нынче тонус на высоте, и добродушно забурчал:

— Ну, показывайте, Михаил Петрович, свое хозяйство.

Я к этому времени унял «священный трепет», и решительно заявил:

— Только, пожалуйста, без отчества! Просто Миша.

— В вашем возрасте, Миша, Канторович доктором наук стал, — заговорил Александров с назиданием, приподнимая уголок губ, — так что молодости стесняться незачем. Кстати, Дмитрий Дмитриевич показывал мне вашу диссертацию… Очень, я бы сказал, отчетливо и ёмко!

— И много! — поддакнул Терлецкий. — Там материала на три докторских хватит.

— Так что, готовьтесь, Миша, — широкое лицо Анатолия Петровича снова дрогнуло улыбкой. — Степень мы вам присвоим без защиты!

— Спасибо… — вытолкнул я осипшим голосом, и прочистил горло, звонко добавив: — Расту!

Пока моя голова сосредотачивалась и отрешалась от земного, руки привычно оживляли пульт.

— Сегодня мы готовились к запуску, — громко объявил я. — Водить вас на экскурсию не буду, лучше вместе поставим первый опыт из запланированной серии. Забросим образец в будущее ровно на две минуты!

Светила науки переглянулись, а я привычно включал секцию за секцией, систему за системой. Басовитый гудок выдал готовность эмиттера, и вот, на самом верху громады ускорителя, вспыхнули красные огни в рядок — тахионы начали свое стремительное истечение.

— А парадоксы, Михаил? — опасливо вымолвил Терлецкий. — Хроноклазмы всякие?

— С парадоксами причинности мы разбираемся, Яков Петрович, — мягко сказал я, — эта тема сама по себе очень и очень интересна. Разумеется, мы строго соблюдаем технику безопасности, поэтому перемещения в прошлое запретили. Хотя, если честно, казуальные последствия на наших-то, минутных дистанциях минимальны. Так что… никакими ужасами мой ускоритель не грозит.

— Ну, а в принципе? — не унимался профессор. — Допустим, некий герой-одиночка переместится в тридцатые годы, чтобы убить фюрера?

— Одно из двух, — я приподнял руки, растопырив пальцы. — Либо его постигнет неудача, либо корректировка реальности удастся. И тогда от нашего, базового, временного потока ответвится временной поток номер два. Он понесет дальше мир с измененной действительностью, где Вторую мировую развяжет не Адольф Гитлер, а, скажем, Эрнст Рем. Но это в теории, Яков Петрович! А на практике… Нам по силам забросы в прошлое на дистанцию в пять-десять минут максимум. Расход энергии будет расти бешено, скачками! Даже для того, чтобы отправить человека на месяц назад, не хватит энергии всех земных электростанций!