Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 634

Мы взяли две булки «Подольского», батон «Салями», пачку «Цейлонского»… А все остальное у нас было.

Пока Лиза пристраивала покупки в корзинку на руле, я расплатился. И снова мерцали спицы, а по сторонам тянулись то глухие крашенные заборы, то монументальные кованые ограды. Скоро тихая дачная улочка оживет — москвичи, отряхивая пыль кабинетов и цехов, потянутся за город. Дышать, в охотку полоть грядки, а вечерком… Почему бы и пульку не расписать на веранде, в подмосковные-то вечера? Слушая кузнечиков и дальние зовы поездов…

Мы с Лизой завернули во двор, и словно окунулись в наэлектризованную атмосферу — на ступеньках крыльца стоял напряженный Щукин, а напротив выстроились Ромуальдыч, Иван и Рустам. Чтобы разрядить обстановку, я ничего лучше не придумал, как дернуть рычажок велосипедного звонка.

Мои вскинулись, как укушенные — и вытаращились.

— Етта… — вытолкнул Вайткус. — Миша?

— Он самый, Ромуальдыч… — я приставил велик к бревенчатой стене. — Небось, «сняли» знак в условном месте «Юго-Запад», и достали закладку?

Иван встрепенулся.

— Так это… не ты… там рисовал?

Я с легким сожалением покачал головой.

— Нет, Вань. Да и не мог я — в тюрьме отдыхал. Рисовали ребятки Семичастного… Кстати, их тут вокруг, как грибов после дождя.

— Значит, провал? — глянул исподлобья Рахимов.

— Нет, Рустам. Помнишь, для чего мы здесь?

— Освободить… этих, которые наши.

— Завтра Шелепин организует Исход. Выпустит всех — и переправит в «Альфу».

— А мы?

— Я ж сказал — всех… Ладно, чего попусту терендеть? Шуруйте в баню, с утра топлю. Лиза вам чистого наготовила. Мойтесь, парьтесь… За обедом всё изложу.

Вайткус, распаренный, в просторной белой рубахе, сложил по-прежнему могучие руки на столе, и мелко кивал.

— «Железный Шурик», значит… — ворчливо вымолвил он. — Еттот так и остался комсомольцем. Куда вам, говорит, спецбольницы со спецмагазинами? А поживите, как все, как народ, о благе которого вы неустанно печетесь!

— Верите ему? — прищурился Рустам.

— Етта… Я и господу богу не верю!

— Инну жалко… — пробормотала Лиза.

Иван выпрямился, повел широкими плечами.

— А давайте, помянем.

— Етто дело, — махнул Вайткус влажными волосами. — Сань, не сиди, как чужой. Наливай!

Я покачал рюмку коньяка, грея в пальцах тонкий хрусталь.

— Земля ей пухом.

И выпил.

Воскресенье, 21 мая. Позднее утро

«Бета»

Московская область, Орехов

Милиции понаехало… Сержанты и офицеры в стального цвета рубашках стояли в оцеплении, а подальности белела «скорая помощь».

Не знаю, с чего я взял, будто к Центру сойдется жуткая толпа, как на похоронах Высоцкого. «Попаданцев» набралось человек сто от силы — они выстроились в очередь, и мелкими шажками приближались к «сбыче мечт».

Им возвращались старые документы, вещи, полузабытые за давностью лет — и вручалась энная сумма золотом. Кто дольше сидел, тот больше «озолотился». Растерянные люди сжимали маленькие, но увесистые слиточки драгметалла, расписывались в ведомости — и шагали за ограждение. На свободу с чистой совестью.

Эти последние шаги по земле «Беты» замедляли почти все, даже седенький Кузьмичев — Кузьмич, как его представил Щукин. «Попаданцы» оставляли за спиной годы жизни, пускай скучной, монотонной, серой, но и в ней хватало радостей и горестей.

Люди боязливо поднимались по ступенькам, и миновали раскрытые двери Центра специальных исследований. Дальше их ждал полутемный коридор — и «Лаборатория локальных перемещений». Мишка, с-сучонок, даже название у меня спер…

Альфа-ретранслятор гудел без перерыва. Люди входили в кабину по одному, и перед очередным загорался красный свет. Гудок — зеленый. Входи, «попаданец»! По ту сторону — твой дом!

Нету дома? Да ты что⁈ Ничего, твоего золотишка хватит на кооперативную квартиру. Видишь? Даже из безысходного негатива можно получить жизнеутверждающий позитив!

Я стоял у последней загородки. Милиционеры с любопытством поглядывали на меня, но молчали. А ручеек народца, давно растерявшего и веру, и надежду, иссякал.

Вот прошел Щукин с мужественным лицом. Походка у него была деревянной, выдавая сильнейшую зажатость. Под руку он вел Лизу.

Вайткус… Рахимов… Гирин…

Я покинул «Бету» последним.

Тот же день, пару минут спустя

«Альфа»

Московская область, Щелково-40

Красная лампа погасла, засветилась зеленая — и узкие дверцы кабины разъехались. Я сжал кулаки. Неисчислимое количество тахионов пронизывало меня, но ощущения подступавшей жары или покалывания в кончиках пальцев были ложными сигналами…

Проступили буквы табло: «Закройте глаза!»

Я послушно смежил веки. Инверсная вспышка полыхнула тут же, пробившись тусклой краснотой.

Моргнул. Выдохнул. Створки откатились со слабым щелчком, мгновенно подпуская к ушам множественный говор, а глаза просто терялись в знакомых и незнаемых лицах.

Киврин… Ядзя… Аллочка… Корнеев… Иваненко…

Рита.

Я рванулся, обрывая не начатые речи, мимо тянувшихся рук — и засмеялся счастливо, как в детстве, стоило Ритке метнуться навстречу. Мои руки безошибочно подхватили ее, обняли…

— Мишечка… Миленький… — нежный шепот опалял ухо.

— Прости, прости, прости! — заладил я, окуная лицо в гривку густых черных волос, пахнувших крапивой и любистрой. — Я дурак, я козел, я чмошник…

— Ты милый! — парировал родной голос. — Ты хороший…

Я смолк, притиснув Риту еще крепче. Глядел поверх ее плеча, и мало что видел.

Маленькая Марта в перекрашенных кудряшках сердито выговаривает Ромуальдычу, а седой гигант с умилением улыбается ей…

Настя, быстро обмахивая мокрые щеки ладонью, жмется к Ивану, а неутомимый «Иваныч» скачет вокруг…

Понурого Браилова в наручниках уводят двое молчаливых парней. Бледное лицо «Физика» искажено мукой жалости к себе, к человеку, который придуман…

Генерал Иванов жмет руку смущенному Щукину, а Лиза гордо сияет…

— Пошли домой.

Я гляжу в блестящие черные глаза напротив, ловлю тот прекрасный момент, когда в них разгорается темное пламя.

— Побежали!

Не верите? Мы реально бежали по коридорам Института Времени, взявшись за руки, и хохоча! Выдыхая иссушавшую тоску, вязкую печаль, ёдкие обиды…

Зеленого «Москвичонка» даже разогревать не пришлось — машинка трудолюбиво урчала на стоянке, дожидаясь хозяев.

Там же, позже

— А у меня скоро каникулы! — похвалилась Юлька.

Она сидела с нами вместе, и болтала ногами под столом.

— Везет тебе, — улыбнулся я, перехватывая Ритин взгляд — в ее зрачках кипел черный свет.

— О-о-а-ах! — очень артистично зевнула доча, жмуря лукавые глазенки. — Мам, я, наверное, пораньше лягу. Можно?

— Можно, можно, — ласково заворчала мама.

— Спокойной ночи, папуська! — нежные губки чмокнули меня в уголок рта.

— Спокойной, Юлиус.

— Споки ноки, мамочка!

Весьма правдоподобно изображая сонного ребенка, Юля поднялась к себе в спальню. А Рита мигом пересела ко мне на колени.

— Мне показалось… — неуверенно завела она. — Или Юльчонок понимает больше, чем полагается?

— Вошла в положение, — я чувствовал, как сбивается дыхание, а сердце колотится нечасто, но гулко, гоняя горячую кровь, и начал с Ритиных губ, порывисто целуя шею… Плечо… Ниже, еще ниже…

— Мишенька… — сорвалось в жаркой тишине, и камин здесь был ни при чем.

Мы так и залегли на диване, «слипшись, как пельмени». Девичья головка лежала у меня на плече, а я тискал Риту за «нижние девяносто», чтобы чувствовать тепло ее тела.

С галереи донеслось сдавленное хихиканье, и девушка забормотала, не поднимая головы: