Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 692

— Не надо, не надо, Мишечка! Всё есть! Ой, молодчинка какая… Вези ее скорей!

— Везу!

Приобняв за гибкую талию, я усадил Марину-Сильву на переднее сиденье, заслужив ослепительную улыбку в награду, и плюхнулся за руль.

— А теперь куда? — заерзала сеньорита.

— Домой! Отмечать будем! Ух, и напьемся…

Девушка захихикала, все не покидая облачко сбывшейся мечты, и я приманил ее ближе к земле:

— Маме позвони!

— Ой, точно! И дяде…

«Волга» тронулась, а салон наполнился знойной бразильской тарабарщиной. Я следил за дорогой, косясь на ладные коленки, и мне было немного грустно.

«Всё будет хорошо, Мигел…»

Тот же день, позже

Москва, улица Строителей

— Вась, ты меня понял? — настойчиво внушал я. — Не торопи Маринку! А если обидишь… Обе головы откручу!

— Понял, пап! — расплылся в улыбке добер молодец. — Столько ждал… Последний год, уж как-нибудь… Зато рядом!

— Во-во… — проворчал я тоном старой, суровой дуэньи.

— Неужели ты думаешь, что сразу полезу на нее? — огорчился Васёнок, и тут же умиленно растянул губы. — Я же люблю Маринку! Она же мне не в постели нужна… Ну, не только в постели! Мне хочется быть с нею. Всегда!

Я молча хлопнул его по плечу и обошел гостиную, покачивая вино в бокале. Цежу весь день, да так и не допил…

Юля на пару с Леей обыгрывала в карты Инну. Марина-Сильва с Васёнком заняли диванчик в углу — сын, с застывшей улыбкой, любовался будущей невестой, а девушка вдохновенно декламировала:

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор…

Синьорита удивительно тонко прочувствовала лермонтовские строки. Горечь, тоска, печаль и глупая гордыня — всё жило в ее красивом голосе, а некий остаточный акцент как будто обволакивал слова иным, нездешним звучанием.

В креслах под торшером уединились Рита и Фернандо, толковавшие о тайнах и загадках своего знатного рода.

— Донна Фальер, уступите место супругу! — потребовал я.

Донна томно поднялась, тая в глазах озорную улыбку, и присела — уже на мои колени.

Бразильский гость понятливо улыбнулся.

— Знаете, Мигел… — задумчиво протянул он. — Глядя на вас, я припомнил ту старую легенду о Марино Фальере. Помните? Дескать, старик женился на молоденькой, а некий хлыщ стал ее любовником! Мало того, старый дож никак не мог добиться справедливого наказания для наглеца, уж больно знатен был клан Стено, и тогда он затеял переворот… Романтическая чушь! Фальер всю жизнь воевал ради Венеции, его возмущали бесстыдство и безнаказанность знатных особ, надменных и неприкасаемых. А самое печальное в том, что, не будь предательства, удайся мятеж Фальера, и Венеция, очищенная от скверны, просуществовала бы до наших дней!

— Это политика! — отмахнулась Рита. — Но началось-то всё с Анджолины, девятнадцатилетней красотки!

— Не верю! — сказал я, упрямо выпячивая челюсть. — Слишком всё надуманно и пошло — старый муж, молодой любовник… Трафаретный сюжет!

— Совершенно верно, Мигел! — горячо поддержал меня Фернандо. — Расхожая тема, не имеющая ничего общего с реальностью! Первая жена Фальера страдала бесплодием, вот Марин и женился на другой. Да, Анджолина была моложе супруга, но лишь вдвое — она вышла замуж в сорок пять! Впрочем, и самого дожа нельзя изображать дряхлым — крепкий был старикан, стальную цепь перерубал с одного удара. Да и в диктаторы, донна, наш предок не метил вовсе! Наоборот, он хотел восстановить принципы республики, которые родовитые кланы превратили в фикцию. Фальер не без основания считал, что именно подкупы и круговая порука внутри правящих венецианских элит привели к позорному поражению у Порто-Лонго. Оно, а не балаганный адюльтер, стало последней каплей! И Марин решился на переворот… Причем, заметьте, он не искал союза с аристократами, а опирался на простолюдинов. На Бертуччио Изарелло, офицера с галеры, или на морехода Филиппо Календарио. Оба назначили двадцать старшин, каждый из которых должен был призвать под свое начало сорок человек. Все должны были собраться во дворце дожа в ночь на пятнадцатое апреля — и свергнуть знатных патрициев, чтобы Марин Фальер стал единоличным правителем — как тогда говорили, «правителем с розгой». Но… Кто-то выбрал «тропу Эфиальта»! Изарелло с Календарио повесили на верхнем этаже Дворца дожей с кляпами во рту, чтобы не дать им кричать в толпу, а Фальеру отрубили голову…

— А что же Анджолина? — негромко спросила Рита.

Фернандо грустно покивал.

— Ее изгнали из Венеции, выдав две тысячи дукатов… Некоторые из монет были с изображением мятежного дожа. Вот мы их и храним, как память о достославном предке…

Я выглянул из-за Ритиной спины — все гости собрались вокруг, и слушали Фернандо, даже Лея. Малышка смотрела на Баккарина печально и, как мне показалось, с пониманием.

— А давайте выпьем за дожа! — вдохновилась Марина Сильва.

— Давайте! — подхватила Инна, приседая на подлокотник моего кресла. — Не чокаясь!

Тихо радуясь красавицам и кубку, я допил свое вино.

* * *

Ночью мне захотелось пить. Досадуя, что не оставил на тумбочке стакан «Боржоми», я перевернулся на бочок.

«Утром попьешь…» — шевельнулась ворчливая мысль.

Да куда там… Жажда отогнала сон.

Перебирая — про себя — энергичные выражения, я осторожно сел, боясь разбудить Риту, и накинул свою «ночнушку». Футболка обвисала, застиранная до того, что номер на спине расплылся белесым пятном.

Тапки я не стал трогать, прокрался босиком, на цыпочках, мимо дивана, где посапывала Марина Сильва, и выбрался в коридор. Дону Фернандо с Васёнком мы постелили в столовой, накачав пару надувных матрасов — оба храпуна выдавали рулады хрипяще-хрюкающим дуэтом. Зато в гостиной — тишина. На длинном диване хватило места и Юле, и Лее, и Инне.

«Опять забыли свет выключить!», — насупился я, толкая дверь на кухню. И обнаружил за нею Инку, замершую у окна.

«Хорошистка» вздрогнула, оглядываясь, и слабо улыбнулась, узнав вошедшего. Она тоже изменила привычке, натянув Юлькину ночнушку, чтобы не смущать заезжего дона. Правда, тонкая ткань едва прикрывала «нижние девяносто», а верхние красиво обтягивала, но это уже мелкие придирки.

— Чего не спишь? — спросила Инна негромко.

— Организм сохнет, — неловко пошутил я, доставая из холодильника начатую бутылочку минералки. — Будешь?

Женщина покачала головой, а я выдул полный стакан, и выдохнул. Хорошо!

— Миш… — упал шепот.

— М-м?

— Мне чуть ли не каждую ночь снится один и тот же кошмар… Будто мы с тобой… Ну, как тогда, в семьдесят шестом… Помнишь?

Я молча кивнул. Еще бы мне не помнить… Васёнок тогда совершил первое деление…

— И вот… мы лежим, — голос Инны упал до шепота, — ты сверху… ты вошел в меня… и вдруг рассыпаешься!

— Рассыпаюсь? — озадачился я.

— Да! В черную и серую пыль! Это… Это так страшно! И отчаяние такое, и тоска… И я теперь вправду боюсь, что однажды ты… только не во сне, а наяву… рассеешься…

Я обнял подругу и привлек к себе. Инку потряхивало, а соски оставались мягкими — женщине было не возбуждения, ее реально мучал страх.

— Не бойся, — мой шепот самому себе показался неубедительным, — не рассыплюсь…

Я ласково сжимал Инкины бедра, вминал ладони в упругую попу, отвлекая подругу от пугающих видений, вот только в душе завивался морозящий холодок.

«А что случится с тобой в „Гамме“, — подумалось мне, — двадцать второго октября две тыщи восемнадцатого года, в первом часу ночи?..»

Глава 14

Понедельник, 15 июля. День

Тель-Авив, Яффо

Наташа, имея долгий опыт жизни в Земле Обетованной, освоилась быстро, слилась неразличимо с миллионами ближних. А знание иврита плюс израильский паспорт как бы утверждали ее особость, выделяя из множества понаехавших.