Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 706

— Леонид Иович, — скромно вступила Ивернева. — Миша рассказывал мне про «Видео Иисуса», а я как раз расширяю программу «Исида», чтобы можно было вставлять в обычный фильм моделированных, цифровых персонажей. Компания «Элрон» уже выделила под это хороший бюджет. Я к чему… А если на Эшбаха выйдет берлинский филиал «Элрон-Нортроникс»? Писатель наверняка заинтересуется, он же инженер-авиационщик! И мы его возьмем в оборот! Я буду представлять «Элрон», Филипп Георгиевич Старос — наш «Совинтель», а от «Мосфильма» будете вы и… ну, кто-нибудь из киношного начальства. Годится?

— Годится! — тряхнул Гайдай седыми лохмами.

— Ну, тогда выпьем за будущий шедевр! — сказал я тост.

— Ура-а… — тихонечко затянула Самохина, поднимая бокал.

Стеклопосуда сошлась с прозрачным звоном, и мы дружно уговорили больше литра густого, выдержанного вина.

Суббота, 14 февраля. Утро

Москва, Шереметьево

Февральская погода злила своими шатаниями — то паришься, то мерзнешь. Пепельно-серые тучи занавесили небо и лишь изредка, сквозь рваные прорехи, на стылую землю изливалось солнце, яркое и пригревающее.

Зима будто чуяла весенние позывы и лютовала, вот только зачах Морозко, ослаб, не нагонял былую стужу. Люди зябли, ежились — и щурились под лучами. Опальное тепло снова было в фаворе. Классика!

Снега безобразно грузнели, вытаивая грязь. Промозглая сырость висела в воздухе, а голые деревья вздрагивали, будто от холода, роняя терпкие ледяные капли и путаясь в графичности ветвей.

— Не люблю февраль, — рассеянно молвила Рита, пальцем рисуя рожицу на запотевшем стекле.

— Я тоже, — откликнулась Наташа с заднего сиденья. — Плаксивый месяц. Днем только-только всё разжидится, засочится, а к ночи опять ледок хрупает… — помолчав, она добавила со вздохом сожаления: — Надо было Инну тоже взять.

— Ну, привет! — фыркнула Рита. — А кто за детьми присмотрит?

— Ну, да, вообще-то… — промямлила Наташка.

Поймав в зеркальце синий взгляд, я улыбнулся:

— Ты у нас вторая после Гайдая. Визуализации, спецэффекты… И без Ритки никак! Увидит Эшбах живую Литу Сегаль — мигом подмахнет все договоры! А Инка там зачем?

Маргарита коварно пропела:

— А Мишка там зачем?

— Ну, здрасьте! — фыркнул я. — А кто за вами присмотрит?

«Волга» вписалась в поворот и подкатила к терминалам Шереметьева. Мосфильмовский автобусик «Юность» уже застолбил местечко на стоянке.

Узнавалась долговязая фигура Гайдая, округлая — Староса, коренастая — Чухрая.

— Приехали! — объявил я. — Дальше — ножками! Длинными, такими, стройными…

Девчонки чмокнули меня по очереди.

— Лёня поражает своим мальчишеством, — чуток лукаво сощурился Чухрай, пальцем приглаживая усы. — Энергия, экспрессия, гротеск! И всё в удалом, сумасшедшем ритме!

— И ни одного лишнего кадра, — поддакнул я. — Но, именно потому, что Гайдай — мальчиш этакий, ему не снять того, что выходит у вас — светлой пронзительности, жалостливого потрясения…

— А люди равно льют очистительные слезы… — медленно проговорил Григорий Наумович. — Слезы радости и слезы печали…

Бархатно ударил гонг.

— Объявляется посадка на рейс по маршруту Москва, Шереметьево — Берлин, Шёнефельд…

— Товарищи! — пылко воззвал Леонид Иович. — Не отстаем!

— Гайдай шагает впереди-и, — насмешливо пропел Чухрай, перефразируя известный мотив, — Гайдай шагает впереди!

Перонный автобус, чудилось, лег на брюхо и полз по гладкому бетону. Пассажиры дисциплинированно держались за поручни, дивясь невероятному силуэту.

— Никогда не летал на сверхзвуке… — пробормотал Старос, глядя за окно. — Не знаю даже, каково это…

— Быстро, — улыбнулся Видов. — Заметно, как земля перемещается, уходит под крыло.

Остроносый «Ту-144» наплывал, изумляя хищным очерком фюзеляжа и громадным килем с прорисью красного флага. «Ил-96», что выруливал подальности, жался к земле, словно пугаясь высоты, а вот «сто сорок четвертый» рвался вверх, вытягиваясь на длинных, птичьих стойках шасси.

Самолетная дверь отворялась на уровне третьего этажа, и к ее порогу приткнулся огромный спецтрап с эскалатором.

— Ого! — впечатлилась Рита, глянув вверх. — Я даже не думала, что он такой… Здоровенный, высоченный!

— Истребитель-переросток, — усмехнулся я.

Лишь став на ступеньку «лестницы-чудесницы», мне удалось пожать руку Гайдаю.

— Леонид Иович, как вы?

— Жив! — ухмыльнулся мэтр. — Я читал вашу раскадровку «Видео Иисуса», Миша. Думаю, может выйти очень даже стилёво. Правда, есть кое-какие мыслишки… Надо будет надавить на Эшбаха, как следует, а то, знаете, какой-то у него перекос в сторону мужских персонажей. И это надо очень аккуратно подправить. Например, сделать из Сьюзен Миллер не просто секретаря, а, вдобавок, ассистента, референта и айтишника!

— Хм… — задумался я. — Автор может и повозбухать…

— А если намекнуть автору, что эта роль достанется Маргарите Гариной? — хитро прищурился Гайдай.

— Бросится переписывать!

В тамбуре нас встретили улыбчивые стюардессы, и увели направо, в задний, чрезвычайно длинный салон. Слева по полету стояли блоки из двух кресел, справа — по три. Через несколько рядов светло-синяя обивка сидений чередовалась с оранжево-желтой. Закрытые багажные полки зрительно интегрировались с плафонами освещения, переходя в потолочный свод. Стилёво.

Мы с Ритой уселись вдвоем, а Наташа пристроилась напротив, подсев к Руте и Олегу. Обе кумушки тут же принялись шушукаться и хихикать — Видов улыбнулся, по-мужски снисходя до милых женских слабостей.

«Евины гены!» — подумалось и мне, пока я не прислушался. И не убедился, к стыду моему, что Рута с Натой не просто трепались. Шимшони пересказывала «Талии» свой последний разговор с Ципорой — они по-прежнему общаются и даже дружат.

Со слов Ливни, вербовка Наты реально стала трамплином в ее карьере, вознеся в депутаты Кнессета от партии Ликуд. А сам «казус Истли» явился той самой соломинкой, что сломал спину бедному «верблюду» — старому закону о гражданстве.

В результате он был с её, Ципоры, подачи полностью переработан. Например, там появился интересный пассаж: «возвращенцами» теперь считаются также иностранцы, не являющиеся иудеями по Галахе, если они «могут иным способом подтвердить свою историческую или культурную связь с народом Израиля».

Шимшони всё потешалась, как Рехавам загнал в угол главу миграционного ведомства вопросом, способен ли тот прочитать Экклезиаста с кумранского свитка. Чиновник в ответ, что, естественно, нет — это же архаическое наречие. А рабби ему: «Ага! Вы не можете, а вот та, что вами названа „девицей непонятного роду-племени“ — запросто! К тому же, благодаря ей, народ Израиля обрел самую древнюю из известных редакций данной книги. Так что еще неизвестно, кто больший иудей — вы или Талия Истли!»

Рита приткнулась сбоку, сбивая настрой, и украсилась улыбкой.

— Вспомнила сейчас, как Лея хвасталась! Сейчас, говорит, бабу Лиду в два раза сильнее люблю. И деда Филю. Больше-то нет! — подавшись ко мне, она тихонько спросила: — А Наташка тебе ничего про своих родителей не рассказывала?

Я покачал головой.

— Проговаривалась иногда… Я так понял, что Ната не секретничает, просто ей неприятно вспоминать семейную драму. А уж какую…

— Нет-нет, — заторопилась Рита, — я ей даже не напомню! Захочет, сама всё расскажет. Может, и полегчает…

Помолчав, она легко вздохнула.

— Опять съемки, опять вся эта суета… Но она меня радует! — поерзав, «главная жена» молвила задумчиво: — Может, Наташка и права… Надо было Инну взять. А то как-то на душе неспокойно. Миш… М-м… Наверное, я слишком часто об этом беспокоюсь… Скажи… Ты рад, что «тройной красотой окружен»?

Подумав, я с чувством сказал:

— Да!

— Мы как-то с девчонками разговаривали, — оживилась Маргаритка. — Ну, вот смотри. Мужчина женится на девушке. У них родится ребенок. Проходит год или два — пара расстается, он уходит к другой, выплачивая алименты первой. Еще ребенок — и снова развод! Не сошлись характерами. Наконец, мужчина с третьей… И это считается нормальным! Две молодые женщины одиноки, двое детей растут без отца, но греха в этом нет! Но вот если все четверо живут вместе, в любви и согласии, а у детей есть и папа, и мама… Ну, пусть три мамы! Вот это уже грешно! Вот это аморалка! Почему за нравственную принимается ситуация, когда счастье — табу?