Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 784

— Готовность одна минута.

«Уже! — похолодела Рита. — Последняя минута!»

— Пятьдесят шесть секунд, выданы команды на расстыковку связей…

— Площадки два и четыре отводятся.

— Пятьдесят секунд до старта.

— Отошла платформа азимутальной ориентации…

— Сорок секунд.

— Есть раскрутка насосов двигателей блока «Ц»…

— Двадцать две секунды.

— Есть зажигание!

— Десять секунд.

— Есть запуск двигателя РД-0120!

— Пять секунд — двигатель выходит на режим предварительной ступени тяги!

— Есть запуск двигателей РД-170 блоков «А»… РД-0120 вышел на основной режим!

— Старт!

Сглотнув, Рита перевела взгляд на часовое табло.

«06 ч 00 мин 01 сек».

Где-то внизу или в стороне рождался тяжкий гром. Корабль мелко затрясло на подъеме. Он угрожающе наклонился, словно падая «на спину», но ракета выпрямилась, и потянула вверх.

— Десять секунд. Полет нормальный.

— Тридцать секунд… Полет нормальный. Двигатели блока «Ц» дросселируем, тяга снижена на пятнадцать процентов…

— Семьдесят семь секунд. Закончили дросселирование, двигатели работают в основном режиме.

Перегрузка наседала, но куда ей до той, что выжимала Большая Центрифуга! Потряхивает, но это понятно — чудовищная мощь ракеты разгоняет корабль, вознося к черным небесам…

— Сто пятьдесят две секунды. Есть отстрел параблоков!

«А голубое небо кончилось…»

— Четыреста сорок одна секунда. Есть перевод РД-0120 на режим конечной ступени…

— Четыреста шестьдесят семь секунд. Есть отключение первого и третьего РД-0120… Есть выключение второго и четвертого!

— Четыреста восемьдесят две секунды. Есть отделение!

— Рит! — запищала Наташа. — Мы в космосе!

В иллюминаторе заметно круглилась Земля. Между ее колоссальным шаром и мраком бесконечности сияла голубая дуга атмосферы, тоненькая каемочка, разделявшая жизнь и смерть.

Несколько минут спустя послышался невозмутимый голос Станкявичюса:

— Выдан первый импульс в шестьдесят семь секунд. Поворот…

«Байкал» плавно перевернулся набок, подставляя днище Солнцу.

— Это, чтобы теплораспределение вышло оптимальным! — шептала Наташа, задыхаясь.

— Всё-то ты знаешь, отличница! — улыбнулась Рита, незаметно отстегнув пару ремней. — Зубрилка!

И принялась мутузить подругу, тихонько визжа от счастья.

Вечер того же дня

ГДР, Пенемюнде, Дюненштрассе

Тахионный излучатель мы смонтировали старой системы — негоже баловать «осси» предельными технологиями. Пущай эволюционируют…

Басисто гудящая бандура уходила к самому потолку, на пяти уровнях закольцованная площадками, будто ракета-носитель на стартовом комплексе…

Дозволенные рабочие мысли вымело переживаниями за моих «космонавток».

«Всё будет хорошо!» — нахмурился я, силой воли возвращаясь к текучке. Придерживая каску, задрал голову.

С металлического потолка самого нижнего яруса выглядывали ребристые сопла ускорителя, пристыкованные к новенькой хронокамере.

«Всё в штатном режиме. И вообще… Пора!»

Непринужденно шагая, я подошел к главному пульту.

— Контрольная проверка установки! — обронил солидно и авторитетно.

— Норма! — тут же ответила Ядзя.

Я покосился на гостей, жаждавших причаститься пределов знаний — в почтительном отдалении мялись Хорст Оттович, Ульрих Иоганнович и Эрнест Карлович.

— Эмиссия!

— Запущена, — бодро откликнулся Киврин.

— Энергия!

— Есть выход на полную энергию. Есть включение баланса энергии!

— Стабилизация канала!

— Канал стабильный. Тахионный пучок локализован! Конфигурация поля близка к расчетной. Мелкие флуктуации в пределах погрешности.

В общем-то, прелюдия эксперимента не требовала, чтобы мы, будто в пинг-понг, перебрасывались отрывистыми фразочками, но немцам они ужасно нравились.

— Готовность к забросу.

— Есть готовность!

— Дистанция две минуты.

Обернувшись к немецким физикам, я популярно объяснил:

— Сейчас мы испытаем нашу хронокамеру в локальном перемещении — забросим на две минуты в будущее образец, бронзовый слиток весом три килограмма четыреста грамм.

— Гут! — выдохнул Бадер, нервно-зябко сжимая ладони, словно молясь.

Хтонически-низкий гул ускорителя рушился с верхних горизонтов — мелко дрожал пол под ногами, сам воздух вибрировал и, чудилось, мерцал. За двойными стеклами хронокамеры полыхнуло знакомое зеленое сияние, то воспаряя в голубизну, то опадая до красных оттенков спектра.

Брусок по-прежнему лежал посреди хронокамеры, уминая черную рубчатую резину, но вот он незаметно для глаз утратил блеск, и быстро истаял, как кусочек рафинада в кипятке.

— О, майн готт! — выдохнул Ульрих Иоганнович.

— Ждем две минуты, — спокойно сказал я, хотя и был напряжен. Мало ли что может произойти… Ничтожный сбой — и сегменты электромагнитов разойдутся… Или тахионный пучок расфокусируется…

Но нет. Ровно две минуты спустя образец вернулся из будущего, вновь материализуясь на подставке.

Не сговариваясь, гости захлопали. Alles gut!

Домой я вернулся поздно, и очень удивился, заметив свет в окнах первого этажа. Неужто забыл выключить? Какой-то я стал рассеянный…

Стоило повесить в шкаф куртку и сменить теплые ботинки на разношенные тапки, как все мои заботы и тяготы отдалились, замещаясь простейшими домашними делами, несущими релакс и отдохновение.

Женский смех рассыпал тишину, и я замер. По лестнице медленно спускалась Инна, затянутая в короткий халатик. Ее глаза радостно блестели, а губы растягивали улыбку.

— Приве-ет, Мишечка!

— Привет… — вытолкнул я. — А-а… Ты же должна была лететь… Завтра… В космос…

— Сегодня, Мишечка! — засмеялась Хорошистка, легко сбегая по ступенькам, и бросаясь ко мне. — Я еще осенью поменялась с Наташей, чтобы… Ну…

— Чтобы остаться на Земле? — ласково подсказал я.

— Да! — выдохнула Инна. Ее руки нежно обняли меня за шею. — Я не стану тебе мешать, Мишечка. Даже приставать не буду…

— А я — буду!

И куда только моя усталость девалась! Инкину фигурку тонкой не назовешь, но я легко подхватил женщину на руки, и понес наверх.

— Мишечка! — жарко зашептала Инна, опаляя мое ухо. — Я двадцать лет… Я так мечтала, чтобы ты… Именно ты! Чтобы ты нес меня на руках… Люблю тебя! Люблю! Люблю…

Глава 9

Четверг, 8 апреля. Раннее утро

ГДР, Пенемюнде, Дюненштрассе

Меня разбудили поцелуи. Я блаженно улыбнулся, ощущая долгие касания Инкиных губ. Спиною, плечами, шеей…

Догадавшись, что «Мишенька» проснулся, женщина стянула одеяло и прижалась. Сначала я почувствовал, как по лопаткам приятно чиркнули отвердевшие соски, а затем уловил горячее дыхание:

— Пора встава-ать…

— Еще минуточку… — зачмокали мои губы, изображая сонного. — Не-е… Одиннадцать минуточек!

Резво вывернувшись, я навалился на хихикающую Инну, а она и сама порывисто обняла меня, задыхаясь и торопя.

Коша деликатно замер на пороге, навострив ушки, и следил, как кормилец с кормилицей сплетают ноги, сплетают руки…

Прислушиваясь к сладким стонам и бурному людскому дыханию, зверек одобрительно сожмурил зеленые глазищи, и стал прилежно вылизывать шерстку.

Когда я вывалился из ванной, чистый до скрипа, Инна порхала по кухне, вымешивая в кастрюльке, доставая из холодильника, напевая…

— Садись! — ласково сказала она. — Буду тебя кормить.

Чмокнув мимоходом в подставленную щечку, я уселся. Мне наложили полную тарелку.

«Овсянка, сэр!»

— Ка-аша? — разочарованно протянул я. — А яичница? С колбаской?

— Нет, — убежденно сказала Инна тоном Мэри Поппинс, — на завтрак надо есть кашу. Она полезная…

Капризничать было не к лицу, и моя ложка загребла варево.