Запретный плод (ЛП) - Ричардсон Аманда - Страница 11

Я злобно смотрю на него, и он неловко отводит взгляд.

— Хорошо, что я так и не решился закончить колледж, — размышляет Скотти, громко жуя. — Слишком много работы.

— Какой сюрприз, — ворчу я себе под нос, сузив глаза.

Глаза Зои вспыхивают, впиваясь в мои.

— Лиам, — предупреждает она.

Скотти добродушно смеется и обнимает Зои за плечи. Снова возникает желание вырвать его руку.

— Мне пора идти. Увидимся в субботу, Зо, — быстро говорит Скотти, целуя Зоуи в макушку. Он глупо прощается со мной — До свидание, мистер Рейвэдж. Спасибо за курицу.

Зои быстро чмокает его в губы и бормочет что-то на прощание.

Я ничего не говорю, пока он уходит, насвистывая песню Fall Out Boy. Позер. Как только за ним закрывается входная дверь, Зои отталкивается от прилавка и несет обе пустые тарелки к раковине.

Капитан Суши выходит из своего укрытия и ласково гладит Зои по ногам.

— Тебе следует перестать быть таким грубым с ним, — говорит она низким голосом.

Она стоит ко мне спиной, и, черт возьми, я не могу удержаться от того, чтобы не посмотреть на нее снизу.

Как ее джинсы с высокой талией подчеркивают выпуклость ее задницы. Как обрезается ее талия, и как ее обрезанная черная майка достаточно коротка, чтобы открыть мне кусочек кожи оливкового оттенка. Мои пальцы дергаются, когда я думаю о том, чтобы провести рукой по гладкой джинсовой ткани и...

Черт.

Мои мысли возвращаются ко вчерашнему дню, когда я увидел ее, сидящую в первом ряду моего класса, скрестив ноги, и выглядящую как идеальная, мать ее, ученица. Не могу отрицать, что вид ее там - в единственном месте, где я был в безопасности от натиска желания ее - вызвал во мне что-то глубокое и собственническое.

А также заставило меня поправить член в штанах.

Но она под запретом. Всегда и полностью.

Прислонившись к противоположной стойке, я скрестил руки.

— Невозможно. Он делает это слишком легко, — пробурчал я. — Оставь посуду. Я помою ее позже, — добавляю я, имея в виду кружки и тарелки в раковине.

Выключив воду, Зои вытирает руки о полотенце для посуды и поворачивается ко мне лицом. Видеть, какой уставшей она выглядит, - это как удар в живот, и я тяжело вздыхаю, позволяя своим глазам блуждать по ее лицу.

— Я вижу, как крутятся колесики беспокойства, — говорит она с сардонической ноткой в голосе, протягивая руку, чтобы погладить капитана Суши. — Перестань беспокоиться обо мне. Я устала, но со мной все в порядке. Я собираюсь закончить свою работу, а затем отправиться спать.

А потом она встанет в шесть, чтобы дочитать литературу, и снова будет допоздна гулять со Скотти или друзьями... Моя рука упирается в край прилавка.

— Останься дома и отдохни в эти выходные, — предлагаю я, уже зная, что она будет сопротивляться.

Ее губы сжимаются, когда она поднимает на меня глаза.

— Я обещала Скотти пойти на его концерт в субботу вечером, — сразу же заявляет она, как будто у нее нет места для споров. Что для нее, думаю, так и есть.

Как бы я ни старался, Зои будет давить на себя, пока не рухнет. И я ни черта не могу с этим поделать.

— Я уже сказала ему, что пойду, — добавляет она, скрещивая руки. Капитан Суши щебечет, чтобы она продолжала его гладить. Клянусь, он более предан Зои, чем мне. — И мне нравится музыка.

— Это будет еще одна поздняя ночь? — спрашиваю я, мой голос хрипловат.

Ее челюсть твердеет. — Я не такая хрупкая, как ты думаешь, Лиам. Я могу о себе позаботиться.

Мне хочется закричать, что это чушь собачья, но я не делаю этого. Вместо этого я провожу рукой по лицу и снова вздыхаю.

— Позволь мне поехать с тобой, по крайней мере. Я могу отвезти тебя и проследить, чтобы никто не надул тебя в одном из этих сомнительных заведений.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке, — рычу я, чувствуя, как гнев вскипает в моих жилах. — Большую часть ночи ты проводишь либо на учебе, либо с друзьями. Тебя почти не бывает дома, и я не думаю, что ты спала дольше пяти часов в течение нескольких месяцев. Не говоря уже о том, что за один семестр ты проходишь целый год, чего Скотти, похоже, не понимает...

— Скотти? — спросила она, наклонив голову. — Так вот в чем дело? В том, что я провожу свое свободное время со Скотти?

Нет.

Да.

Моя челюсть сжимается. — Конечно, нет. Я пытаюсь присматривать за тобой.

Зои насмехается и отводит взгляд. — Точно. Ты такой мученик, Лиам.

Ее слова режут меня насквозь, и я мгновенно напрягаюсь. Когда она снова смотрит на меня, ее глаза становятся острее. Иногда я забываю, что она знает меня всю жизнь. Она знает мои повадки, мои приемы и то, на какие кнопки нужно нажимать. Она всегда была слишком проницательной для своего возраста. — Может, ты позволишь мне беспокоиться о себе, и мы вернемся к мирному сосуществованию?

— Черт, — шепчу я, потирая челюсть. — Я бы так и сделал, если бы мог, но ты, видимо, не знаешь, как о себе позаботиться.

— Это неправда. Я забочусь о себе уже почти четыре года.

Ее замечание пронзает меня до глубины души, и я вздрагиваю. Чувство вины, предательство, гнев... все это бурлит во мне, когда я отталкиваюсь от прилавка и делаю шаг ближе.

Ее светло-карие глаза впиваются в мои, но я не смотрю на нее. Вместо этого я смотрю в пол, позволяя ее словам заполнить тяжелый воздух вокруг нас. Иногда, когда мы спорим, это становится напряженным. Между нами такая тяжелая печаль, что, клянусь, она вот-вот поглотит нас обоих вместе. Я склонен говорить то, чего не должен, и она тоже.

Чем больше мы общаемся, тем больше нажимаем на кнопки.

Чем больше мы крутимся вокруг друг друга, тем интенсивнее это становится.

Мы словно акулы, которые ждут, когда у другого потечет кровь, - зная, что это обязательно произойдет, и ожидая, что другой сорвется и выплеснет свои внутренности.

И я не скучаю по тому, как ее глаза иногда задерживаются на моих руках, кистях, шее. Я не могу не вспоминать ту ночь в Каталине. Я похоронил это так далеко в своей психике, что никогда не позволяю себе думать или размышлять о том, что произошло на самом деле, или о том, что мы сказали.

Или сделали.

И когда в ее глазах появляется знакомый спорный жар, все стены, которые я возвел между нами, грозят рухнуть, потому что все, чего я хочу, - это повторить ту ночь.

Поцелуй.

Ее тугой, бархатный жар, окутывающий мой член.

Наблюдать за тем, как раздвигаются ее мягкие губы, слышать ее стоны и придыхания.

Заставить ее кончить и попробовать ее на вкус.

Клянусь чертовым богом, я до сих пор помню ее точный вкус.

Соленый и сладкий одновременно, как гребаная карамель.

Одна мысль об этом заставляет меня напрягаться.

— Почему тебя это так волнует?

Она а говорит это так, будто у меня нет права беспокоиться о ней, и это меня чертовски бесит.

— Меня перестанет это волновать, когда я умру, — говорю я, голос громок от ярости, когда я двигаюсь, чтобы встать прямо перед ней. — Ты не можешь ожидать, что я буду сидеть и смотреть, как ты изнуряешь себя до смерти. Мне не все равно. И всегда будет. Выражение ее лица немного смягчается, а поза расслабляется. Я продолжаю, думая о том, как я могу ей помочь. — Давай я поеду с тобой в субботу. Я смогу хотя бы отвезти тебя домой, если ты устанешь.

— А как же твоя книга?

На моих губах появляется улыбка. Так вот о чем она беспокоится?

— Ну, смотреть на чистый лист много лет подряд не получается, так что какой вред в том, чтобы сменить обстановку?

Она выглядит почти удивленной моим признанием. — Годы? Правда?

Я опускаю подбородок и смотрю вниз. — Да. Больше четырех лет.

Мы оба знаем, почему.

— Ну, в любом случае, это все равно слишком много, чтобы просить тебя.

Она проводит рукой по затылку, убирая перо с волос и распуская их. Я чувствую запах ее шампуня.

Фиалки.

От этого запаха у меня внутри что-то оборвалось, а член начал утолщаться.