Скрытые шрамы (ЛП) - Ричардсон Аманда - Страница 60

Подозреваю, что последнее, но мне кажется, что это слишком личное. Слишком интимно. Несмотря на то, что его указательный палец проводит по скользкому шву моей вульвы, рассказывая ему о том, как противоречиво я себя чувствовала раньше, мне кажется, что я слишком много рассказываю.

— Я просто хотела встретиться с человеком, с которым разговаривала.

Это не совсем ложь. Скорее, упущение. Кроме того, чего он ожидает? Что я скажу ему, что у меня есть к нему чувства?

Он молчит. Его палец прекращает свое деликатное проникновение, и его рука ложится на мое внутреннее бедро, а другая опускается на бок.

Меня охватывает страх.

— Перевернись.

Я сглатываю подступающий к горлу ужас и переворачиваюсь на живот. Одна из его рук задирает подол моего платья, обнажая стринги и все, что ниже талии.

— Я не терплю нечестности, — говорит он, его голос груб, как гравий.

— Мне жаль, — шепчу я, голос дрожит.

— И раз уж мы об этом заговорили, — продолжает он, прервав меня, — избавь меня от извинений. Они бессмысленны, если не являются искренними.

Гнев и смущение вспыхивают во мне от его выговора.

— Это было искренне!

Он замирает в ожидании. Его глаза впиваются в мои, и тишина заполняет воздух. Во мне вспыхивает смущение, и тишина становится оглушительной.

Он контролирует ситуацию - об этом мне нужно помнить.

Он решает, что и сколько мне давать.

Он устанавливает правила.

— Пожалуйста, мастер. Мне очень жаль. Правда.

Он встает, не обращая внимания на мои извинения. Я вижу, как он подходит к столу и достает что-то.

— Поскольку это твой первый раз, я буду вежлив и позволю тебе выбрать. Пэддл5 или флоггер6?

Все мое тело продолжает пульсировать от возбуждения. Я не могу думать, не могу рационально осознать последствия того или иного варианта, поэтому я выпаливаю первое, что приходит на ум.

— Весло.

— Мм. Я надеялся, что ты это скажешь.

Он достает длинное черное весло. Когда он подносит его, я восхищаюсь мастерством исполнения. Кажется, оно сделано из прекрасного темного дерева. Рукоятка оплетена черной кожей и золотом, а на сплющенном конце весла... вырезана буква Р.

Для Рейвэдж.

— Выберите число. От одного до десяти.

— Один, — сразу же говорю я. Это кажется самым безопасным ответом.

Одной рукой он легонько поглаживает ладонь другой, и его язык прилипает к щеке, когда он рассматривает меня. Это игриво и угрожающе одновременно. На его лице расплывается жестокая улыбка.

— Отлично. Начнем с десяти ударов. У тебя будет только один перерыв.

Ну, это не тот ответ, на который я рассчитывала, выбирая одну...

На лбу выступает холодный пот, но я понимаю, что спорить бесполезно. — Да, мастер.

Он кладет весло мне на спину, а затем наклоняется и поднимает мои ноги, располагаясь подо мной.

Моя попка лежит у него на коленях, а щеки пылают, когда его руки медленно проводят вверх и вниз по задней поверхности моих бедер.

— Мы все еще играем в нашу игру, маленькая танцовщица. Задай мне вопрос.

Он тянется к веслу, но я не вижу, что он делает. Я чувствую себя такой открытой, такой уязвимой.

Я задаю первый вопрос, который приходит мне в голову.

— Что это за весло?

Он проводит деревяшкой по одной ноге, и я трепещу от предвкушения.

— Она сделана на заказ. На самом деле она была вырезана из предмета мебели в замке Рейвэдж. Когда мой отец переехал за границу, Майлз пожертвовал многие свои вещи. У него была целая коллекция предметов. Эта сделана из дерева, которое сейчас запрещено. Я нашел его в прошлом году и переделал. Но ни на ком не использовал.

Я хочу спросить, почему.

Я хочу переступить черту и подвергнуть себя еще большему наказанию, но я прикусываю язык.

Он проводит пальцем по гладкому дереву другой ноги, и я хнычу, когда он слегка раздвигает мои ноги.

— Я сделал его с расчетом на тебя, Лейла. Чтобы я мог использовать его на тебе в самый первый раз. Редкий, заветный, классический, вечный. Как и ты. Я сказал себе, что буду хорошим мальчиком и подожду, но терпение - не моя сильная сторона.

Он поднимает руку, а затем опускает весло на мою левую ягодицу.

Я не могу дышать. Я... это... слишком сильно. Это новый вид боли для меня - сначала острая, а потом переходящая в глубокую до костей. Мне становится хуже, прежде чем становится лучше, и все, что я могу сделать, - это затаить боль в себе. Она распространяется наружу, и я не могу от нее оторваться, пока не начинаю корчиться, пытаясь от него отстраниться.

— Назови мне цвет, Лейла.

— Зеленый.

Мой голос дрожит, но звучит решительно.

— Если в какой-то момент ситуация изменится, я хочу, чтобы ты мне об этом сказала. Я буду продолжать проверять тебя, и я ожидаю полной честности, а не только того, что, по твоему мнению, я хочу услышать. Это понятно?

— Да, мастер,— прохрипела я.

— Хорошо. Теперь моя очередь задать вопрос. Когда ты поняла, что Starboy - это я?

— Когда ты вошел раньше, — честно отвечаю я.

— До того, как я тебя загипнотизировал? — спрашивает он, его голос дрожит. Хотелось бы мне видеть его выражение лица - хотелось бы вникнуть в его многослойные эмоции.

— Да, мастер.

— Но у тебя не было никаких сомнений по поводу того, что я Starboy? — спрашивает он.

— Это твой третий вопрос, — пробурчала я. — Но нет. Удивительно, что мне потребовалось столько времени, чтобы понять это.

Удар.

— О, б...

Удар.

Двойные удары усиливают боль так, что у меня слезятся глаза. Жар от удара нарастает постепенно, но два подряд удваивают ощущения, и у меня перехватывает дыхание.

Я не могу сказать, что ненавижу это, - я уже говорила ему, что мне приходилось переживать и худшие вещи.

— Скажи это, — приказывает он.

— Что сказать, мастер?

— Скажи «блять». Ты даже не представляешь, как долго я ждал, чтобы услышать от тебя самые грязные слова, которые только можно себе представить.

Я сглатываю, когда одна из его рук успокаивает жжение на коже моей правой ягодице. Не то чтобы я возражала против ругательств. Однажды летом у меня был очень строгий учитель балета, который заставлял нас делать двести подъемов на икрах, если мы матерились. Предполагалось, что это научит нас приличиям, но это просто напугало меня, чтобы я никогда не использовала плохое слово. После этого оно всегда казалось мне чужим на языке. У меня постоянно возникают грязные мысли, я постоянно думаю о плохих словах, но когда они слетают с моих губ, я чувствую себя самозванкой.

Никто не ожидает, что чопорная и правильная балерина будет материться, а я так долго позволяла этому образу брать верх над всем. Я прятала свои дрянные книги и темные желания. Я скрывала их от всех, кого знала, - то, что должна была знать только я. У меня было много мыслей, много чувств, эмоций и моментов, когда мне хотелось сказать кому-то, чтобы он отвалил.

До недавнего времени мне и в голову не приходило, что я могу бросить вызов ожиданиям и сказать все, что, черт возьми, хочу сказать.

— Блять, — шепчу я.

Удар.

Все мое тело напрягается. С каждым новым ударом боль и удовольствие сливаются воедино, и острота притупляется, превращаясь в глубокую, пульсирующую боль в такт моему бешеному пульсу.

— Громче.

— Блять, — говорю я, мой голос срывается от раздражения.

— Цвет?

— Зеленый, — вырывается у меня.

Удар.

Из моих глаз начинают вытекать настоящие слезы. Мое тело впитывает каждый удар, и боль вскоре превращается в странное, извращенное удовольствие. Жар от весла становится все глубже, проникая в мои кости и делая пространство между ногами скользким от возбуждения.

Странно. Сначала было очень больно, но грызущее ощущение моего набухшего клитора и прикосновение его мозолистых пальцев к задней поверхности моих бедер перекрывает боль.

Усиливает боль.