Яромира. Украденная княжна (СИ) - Богачева Виктория - Страница 69

— У Вигга? — Харальд посмотрел в сторону берега, где оставил Ярлфрид под присмотром хирдманина. — Чего же он тогда винился, словно родича у меня убил?

— Мы мыслили, что ты мертв, — тихо сказал Олаф.

И вроде голос его был спокойным и ровным, но страшные слова пробирали до глубины души. В них звучала обреченность и горечь осиротевших воинов, оставшихся без вождя, которого они не смогли сберечь.

— Когда я настиг твой драккар, минуло уже три дня, как Ивар тебя скинул за борт. Как раз в то утро Вигг всех и подговорил, и они скрутили паршивца. И отправили на корм рыбам тех, кто не одумался. И мы решили вернуться, чтобы тебя отыскать.

— Я думал, что встречусь с тобой в условленном с конунгом Ярислейвом месте, — помолчав, медленно отозвался Харальд.

— Я торопился. Подгонял, чтобы побыстрее палубу починили. И потом уже в море на гребцов наседал, сам на скамью садился. Неспокойно мне было. Хочешь — назови старым дураком, растерявшим всякий ум, — Олаф развел руками. — Но вот тут, — он указал на грудь, — жгло что-то, свербело. И порой казалось, что твой голос слышу.

Он резко оборвал себя и замолчал, смутившись. Принялся нарочито насвистывать что-то веселое и упер в бока ладони.

— Ты кто угодно, но не старый дурак, растерявший ум, — Харальд похлопал его по плечу, и кормщик усмехнулся.

И тайком провел ладонью по лицу, растер глаза, перед которыми все подозрительно размылось.

— Ты с Виггом потолкуй, — сказал он спустя время, когда пришел их черед сменить тех, кто орудовал топорами. — Сожрет себя вконец.

— Потолкую, — Харальд кивнул, — непременно потолкую.

С рубкой деревьев и плотом они провозились почти до самого вечера. Но никто не сказал ни слова. Не нашлось тех, кто осмелился бы возразить конунгу. На драккары они вернулись с последними лучами заходящего солнца, которое как раз на миг выглянуло из-за туч и вновь скрылось из вида.

Харальд сам усадил Ярлфрид на плот, проследив, чтобы та не замочила сапоги, и сам придерживал его, пока они брели в воде к драккару. И он же, забравшись на борт первым, сам взял ее на руки и перенес на палубу, и придержал за плечи, пока та заново привыкала к шаткой поверхности и качке. Первым делом конунг набросил на ее плечи поданный кем-то плащ и лишь затем сменил свои вымокшие до последней нитки рубахи.

А едва тот надел сухую, теплую одежду, его хирдманы, с трудом дождавшись, подняли своего конунга на руках над палубой и загремели мечами о кованные края щитов. Их свирепый, яростный крик разнесся далеко над водой, напугав чаек, круживших над драккарами.

— Харальд, Харальд, Харальд! — вопили они, и их голоса тонули в оглушающем металлическом скрежете и звоне.

Вжавшись в борт драккара, Ярлфрид наблюдала за ними во все глаза. Конунг стоял на чужих руках уверенно и ровно, словно и не шаталась под ним палуба и люди. У нее дух захватило от увиденного, и неосознанно она прижала к груди ладони, пытаясь понять, отчего же так громко и быстро стучит ее сердце. Да отчего румянцем покрылись щеки.

Она вздрогнула и опустила взгляд, когда Харальд на нее посмотрел. На этой палубе, в одежде с чужого плеча, после долгих скитаний, уставший и мокрый, он показался ей величайшим вождем и воином. И дроттнинг даже устыдилась того разговора… того нечаянного признания, которое она у него вырвала. И стало ей стыдно за свою одежду. За то, какой растрёпанной распустёхой выглядела она.

Гомонящие, радостные воины опустили, наконец, конунга на палубу, и Олаф, ступив из толпы, почтительно протянул ему меч в ножнах рукоятью вперед. По лицу Харальда пробежала тень, а губы плотно сжались, когда он взял оружие. Без верного меча на поясе он не чувствовал себя ни конунгом, ни воином.

А потом его взгляд упал на привязанного к мачте Ивара. Подле него, также связанные по рукам и ногам, сидели на палубе трое молодых хирдманов. В двух из них он узнал тех, кто стоял рядом с его племянником, когда тот пустил стрелу в лавку между ним и дроттнинг.

— Здравствуй, дядя, — прошепелявил Ивар, разомкнув губы, все в засохшей крови.

У него недоставало нескольких передних зубов, и говорил он теперь с тихим свистом. Харальд пожалел, что Олаф подал ему меч. Искушение отрубить паршивцу голову было столько велико, что он сунул ножны в руки первого попавшегося на пути к мачте хирдманина. К Ивару он подошел уже без оружия.

Конунг остановился, заведя руки за спину, и один из привязанных, не выдержав, жалобно заскулил. Харальд не помнил, был ли он среди тех, кто тащил его к борту. Или же он держал сопротивлявшуюся Ярлфрид?..

Он подумал о сестре, которую оставил в Длинном доме. Ивар был ее единственным сыном, единственным дитем.

Быть может, это паршивца и сгубило.

— Ньёрд тебя сохранил… — не дождавшись ответа, Ивар запрокинул голову. Под носом у него, как и на губах, запеклась кровь. Вся правая сторона лица выглядела как один большой, вспухший синяк.

Вигг не сдерживал себя, когда добрался до предавших конунга людей.

— Меня сохранила твоя глупость, — Харальд думал, что не сможет заговорить с Иваром, что, едва увидев, тотчас снесет ему голову.

Но все оказалось иначе.

— Ты скинул меня за борт недалеко от берега, — он усмехнулся. — И ты мнил себя достойным конунгом?..

— Не я продался ради девки, дядя, — беззубо огрызнулся Ивар и метнул на Ярлфрид горький, отчаянный взгляд, разом обнажив все свои чувства.

Он хотел поддеть Харальда, хотел вывести из себя.

Но конунг не стал его даже бить и требовать, чтобы племянник закрыл свой грязный рот.

— Не тебя она полюбила, — сказал он, понизив голос и склонившись близко-близко к лицу Ивара. Так, чтобы услышал лишь он.

Племянник дернулся всем телом, и веревки впились в его плечи, когда он завозился, напрягая последние силы, чтобы освободиться. Харальд смотрел в его полубезумные глаза, но видел перед собой мальчишку восьми зим отроду. Каким тот был, когда сбежавшая от мужа Тюра вместе с сыном появилась на пороге дома младшего брата. Студеной, долгой, темной зимой.

Харальд принял их. Воспитывал Ивара, как умел. Верно, умел он плохо, раз племянник вырос таким.

Он моргнул, прогоняя видение. И выпрямился, вновь убрал за спину руки и ступил на шаг назад. Взгляд его обратился к застывшим в пугливом оцепенении воинам, которые примкнули к Ивару и подняли против конунга свои мечи. К ним у него жалости не нашлось ни капли. Посмотрел на них и словно в чане с дерьмом искупался. Захотелось умыть чистой водицей лицо и руки.

— Этих, — брезгливый кивок в их сторону, — за борт, как от берега отойдем. А этого, — поморщившись, Харальд указал на племянника, — я буду судить, когда вернемся домой.

— Конунг… — заговорили сразу несколько мужчин, среди которых и старый Олаф, и Вигг.

Они жаждали крови Ивара. Они ведь намеренно оставили его в живых, чтобы Харальд сам придумал ему казнь.

— Я все сказал, — он нетерпеливо взмахнул рукой. Свое решение обсуждать он не намеревался.

— Мне не нужна твоя жалость! — взъярился Ивар, брызжа слюной на палубу. — Слышишь, конунг⁈ — он в бешенстве подался вперед, повис грудью на веревке, и та натянулась до скрипа.

— Закройте ему рот тряпкой, — не повернув к нему головы, велел Харальд.

Оставить племянника в живых он, может, и решил. Но его визги слушать не намеревался. Когда он развернулся, взгляд ненароком зацепился за парус. Теперь, разглядев его поближе, Харальд понял, что Ивар пытался нанести на жесткую, истрепанную ветром и солью ткань свои знаки. Прямо поверх знаков дяди. Немудрено, что на берегу он никак не мог припомнить, какому они принадлежат конунгу.

Никакому.

Он раздраженно цыкнул. Заставить бы Ивара оттереть эти багряные разводы голыми руками в ледяном море… Может, и заставит, когда вконец устанут глаза смотреть на изуродованные паруса.

Потом было много всего: Харальд прошелся по драккару, с наслаждением чувствуя под ногами привычное покачивание. Погладил борт, словно живое существо; подержался за тугие канаты, посидел на скамье, подержал в руках весло. Поговорил с каждым гребцом, с каждым своим хирдманом. С Виггом — дольше, чем с прочими. Прав был старый Олаф, крепко у того в голове засела мысль, что он подвел конунга.