Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Симмонс Дэн - Страница 564

В конечном итоге проблема разрешилась благодаря восьмидесятидвухлетней матери доктора Хартмана, которая все еще пребывала в добром здравии и проживала в Палм-Спрингс. Это случилось в первый день Великого поста, когда во время какой-то операции доктор узнал о внезапной эмболии, происшедшей у его матери. В тот же день он вылетел на Западное побережье. Похороны состоялись в субботу, 7 марта, но некоторые юридические загвоздки заставили Хартмана задержаться до 11 числа, и он вернулся домой только в среду. Общая сумма сбережений матери составила четыреста тысяч долларов. Мы переехали в Чарлстон неделей позже, в день Святого Патрика.

Перед тем как покинуть север, нужно было позаботиться о нескольких мелочах. Я чувствовала себя уютно в своей новой семье с Говардом, Нэнси и маленьким Джастином, а также со своими будущими соседями доктором Хартманом, сестрой Олдсмит и мисс Сьюэлл, однако ощущала недостаток определенных мер предосторожности. Доктор был низенький человек, не выше пяти футов пяти дюймов, к тому же худой, Говард же, хотя и производил мощное впечатление своим ростом, был чрезвычайно медлителен и тучен. Требовалось по меньшей мере еще двое-трое мужчин для того, чтобы я могла чувствовать себя защищенной.

Так появился Калли, которого привел Варден ко мне в больницу непосредственно перед нашим отъездом. Тот оказался настоящим гигантом — около семи футов ростом и весом фунтов 280 — с мощными буграми мышц. Калли не отличался умом, речь его была почти бессвязной, зато двигался он быстро и упруго, как огромный хищник. Говард объяснил, что Калли, до того как его посадили за убийство семь лет назад, работал помощником лесничего. Год назад он вышел из заключения и был взят на самую тяжелую и грязную работу — корчевал пни, сносил старые строения, расчищал снег, асфальтировал дороги. Калли не жаловался, и полицейский надзор за ним уже был снят.

Говард сообщил Калли, что того ждет уникальное деловое предложение, хотя это и было выражено в более простых словах. Мне же принадлежала мысль привести его в больницу.

— Это твоя будущая хозяйка. — Говард указал на кровать, где лежали останки моего тела. — Ты будешь служить ей, защищать ее и отдашь за нее свою жизнь, если потребуется.

Калли издал хриплый рык.

— Эта старая перечница еще жива? — осведомился он. — На мой взгляд, она уже сдохла.

И тогда я вошла в то, что якобы называлось извилинами его мозга. За исключением основополагающих инстинктов — голода, жажды, страха, гордости, ненависти и стремления доставлять удовольствие, основанного на смутном желании принадлежать кому-нибудь и быть любимым, — в его остроконечном черепе больше ничего не было. Последнее стремление я взяла за основу и расширила его. Последующие восемнадцать часов Калли просидел в моей палате. Когда он ушел помогать Говарду укладываться и готовиться к отъезду, в нем уже мало что осталось от прежнего громилы, если не считать роста, силы, быстроты и желания нравиться. Нравиться мне.

Я так никогда и не узнала — Калли — имя или фамилия.

Когда я была молодой, у меня была одна слабость, с которой я ничего не могла поделать, — любые путешествия сопровождались для меня приобретением сувениров. В Вене моя страсть к магазинам очень быстро стала поводом для бесконечных шуток Нины и Вилли. Уже много лет я никуда не ездила, но мое пристрастие к сувенирам так и не исчезло полностью.

Вечером 16 марта я заставила Говарда и Калли отправиться в Джермантаун. Его удручающие улицы казались мне пейзажем какого-то полузабытого сна. Убеждена, что Говард, несмотря на обработку, чувствовал бы себя неуютно в этом негритянском районе, если бы не присутствие Калли.

Я знала, что мне было нужно, — помнила лишь то, как его зовут и как он выглядел. Первые четыре подростка, к которым обратился Говард, либо вообще не отвечали ему, либо использовали слишком цветистые выражения, зато пятый, щуплый десятилетний парнишка в оборванной фуфайке несмотря на мороз, откликнулся:

— Да, старик, ты имеешь в виду Марвина Гейла. Он только что вышел из тюрьмы, старик, за какие-то уличные беспорядки или еще за какое-то дерьмо. А чего тебе надо от Марвина?

Говард и Калли узнали, как пройти к его дому, не ответив на его вопрос. Марвин Гейл жил на втором этаже полуразрушенного строения, зажатого между двумя многоквартирными домами. Дверь им открыл маленький мальчик, и Калли с Говардом вошли в гостиную с продавленным диваном, покрытым розовым покрывалом, древним телевизором, на зеленоватом экране которого ведущий ободрял своими выкриками участников какой-то телеигры, и с облезшими обоями, на которых висело несколько религиозных литографий и фотография Роберта Кеннеди. На диване лежала девушка. Она уставилась на гостей отсутствующим взглядом.

Из кухни, вытирая руки о клетчатый передник, вышла толстая негритянка.

— Чего вам надо?

— Мы бы хотели поговорить с вашим сыном, мэм, — ответил Говард.

— О чем? — осведомилась негритянка. — Вы не из полиции? Марвин ничего не сделал. Я не отдам вам своего мальчика.

— Да что вы, мэм, дело совсем не в том, — вкрадчиво заверил ее Говард. — Мы просто хотим предложить Марвину работу.

— Работу? — негритянка с подозрением посмотрела на Калли и снова перевела взгляд на Говарда. — Какую такую работу?

— Все в порядке, ма, — оборвал ее Марвин Гейл, появившийся в дверях коридора в старых шортах и висящей мешком футболке. Лицо у него было помятым, а взгляд блуждал, будто он только что проснулся.

— Марвин, ты не должен разговаривать с этими людьми, если...

— Все в порядке, ма, — и он уставился на мать своим неподвижным взглядом, пока та не опустила глаз, и лишь после этого он посмотрел на Говарда. — В чем дело, старик?

— Можем мы поговорить за дверью? — спросил Говард.

Марвин пожал плечами и последовал за ними, несмотря на темноту и пронизывающий ветер. Он посмотрел на Калли и подошел к Говарду. Взгляд его слегка оживился, будто он уже начал догадываться о том, что его ждет, и даже был рад этому.

— Мы предлагаем тебе новую жизнь, — прошептал Говард. — Совершенно новую жизнь.

Марвин Гейл хотел было что-то сказать, и тут-то с расстояния десяти миль я вторглась в его сознание, углы рта негра опали, и он так и не успел договорить даже первого слова. С технической точки зрения, я уже использовала Марвина прежде, в те последние безумные мгновения, перед тем как попрощаться с Ропщущей Обителью, и, возможно, теперь это в какой-то мере облегчило мою задачу. Впрочем, теперь это не имело никакого значения. До своей болезни я никогда не смогла бы сделать того, что сделала в тот вечер. Действуя сквозь фильтр восприятий Говарда Вардена, одновременно контролируя Калли, своего доктора и еще с полдюжины обработанных пешек, находящихся в разных местах, я все же смогла свершить столь мощный выброс, что у негра перехватило дыхание, он попятился и замер с невидящими глазами, обращенными вовнутрь, в ожидании моего первого распоряжения. В его взгляде больше не было ни подавленности, ни признаков замутнения наркотиками; глаза его светились ярким прозрачным светом неизлечимого безумца.

Весь печальный груз жизни, размышлений, воспоминаний и жалких надежд Марвина Гейла исчез навсегда. Никогда ранее не свершала я такой глобальной обработки в один присест, и в течение целой минуты почти позабытое мною тело мое пребывало в тисках едва ли не полного паралича, пока сестра Сьюэлл пыталась размассировать его.

Пустая оболочка, которая была Марвином Гейлом, безмолвно застыла в ожидании на ледяном ветру.

Наконец я обратилась к нему через Калли, не столько нуждаясь в словесном распоряжении, сколько желая услышать его ушами Говарда.

— Пойди оденься, — велел он, — и отдай это своей матери. Скажи ей, что это аванс, — и Калли протянул негру стодолларовую бумажку.

Марвин исчез в доме и вышел из него через три минуты. На нем были джинсы, свитер, кроссовки и черная кожаная куртка. Никаких вещей он с собой не взял. Так хотела я — после переезда мы могли сами обеспечить его необходимым гардеробом.