Лицо с обложки - Белкина Юлия - Страница 69

Грушевским не понимал, зачем она затеяла разговор? Что надеялась услышать? Рассказывая о своих страданиях, она искала одобрения, восхищения или хотя бы сопереживания: «Ну, ты даешь! я бы так не мог, хотя… на твоем месте… кто знает?…» И была не особенно рада, когда Саша высказывал свое мнение, отличное от ее собственного, а уж тем более — поучал, что ей делать…

— На вашем месте я бы все рассказал мужу.

Но его мнение ничего для нее не значило. Оно не интересовало ее. Разве для того мы открываем собеседнику свою ранимую, чуткую душу, чтобы в ответ услышать: иди и больше так не делай, чтобы не случилось с тобой чего худшего…

— Нет, это невозможно, — качала оно головой. — Вы не понимаете. Впрочем, я сама себя не понимаю. Ничего другого не хочу, только уехать на край земли… В Акапулько! И забыть эту жизнь как кошмарный сон.

Они дошли до площади и остановились на перекрестке.

— И когда вы уезжаете? — спросил Грушевский.

— Наверное, скоро, — с облегчением вздохнула она. — Не хочу откладывать. Такие решения лучше принимать сгоряча! Может быть, мы с вами больше не увидимся.

Замети», как погрустнело его лицо, она заглянула Саше в глаза — так, словно хотела навсегда запечатлеть в своем сердце образ тайного друга, малознакомого человека, которому она, оказывается, была странно дорога. Взгляд янтарно-зеленых глаз пронзил душу Грушевского насквозь. Она вдруг сказала, словно прочла по лицу.

— А хотя кто знает? Вдруг мы с вами еще встретимся где-нибудь далеко-далеко отсюда? Обычно я не люблю встречать людей из прошлого, но вас буду рада видеть. Мы встретимся случайно, в неожиданном месте, и будем молча смотреть друг на друга из разных концов заполненного людьми зала… Вас под руку будет держать милая, очаровательная спутница… А я… — Она не договорила, погрустнела, опечалилась, словно солнце зашло за облако. Потом добавила быстро, глядя в сторону. — Ну. прощайте! И простите меня за все.

Она поцеловала Грушевского в жесткую, обветренную щеку.

Кровь прихлынула к его лицу. Он покраснел, как мальчик, прижал ладонь к щеке, повернулся навстречу ледяному ветру. Боялся, что сейчас заплачет. Взмолился всем существом, глядя в серое, промозглое небо: пусть больше никогда не увижу, только бы не успела! Только бы знать, что она здесь, рядом, в этом городе, ходит по одним с ним улицам, дышит одним воздухом. Пусть никогда не полюбит, пусть забудет, пусть возненавидит — только бы не уехала…

Почувствовала она что-то или случайно подумала о своем, но собиралась сесть в машину и раздумала. Снова подошла к Саше. Сказала, положив руку ему на плечо:

— Отгадайте для меня одну загадку.

Сказала бы: прыгни с моста — не раздумывая прыгнул бы.

— Отгадаете? — Брови-чайки стремительно взметнулись ввысь. — Тогда едем. Разговор выйдет долгий, а в ногах правды нет.

Она привезла его в хороши знакомую квартиру на Ордынке, привела в свою комнату, усадила в кресло, сама по-турецки села на кровать и стала рассказывать. Разговор в самом деле вышел долгим, когда Грушевский уходил, на улице начало темнеть. Она рассказала без утайки, без женских недомолвок и обиняков, нелицеприятно — о себе, муже, его бывшей пассии и его шефе. Обо всех странных совпадениях. намеках, сказанных словах. И попросила разгадать: что значил этот странный любовный четырехугольник?

— Мне должно быть все равно, раз я уезжаю, но хочу разобраться, что со мной было? Если у Бориса с Верой продолжение романа — очень хорошо. Значит, я не разобью ему сердца своим предательством. Но… возникает масса всяких «но», тут и долги, и записка, и эти странные попытки сблизить меня с Робертом, и я не могу успокоиться, не разобравшись. Вы сделаете это для меня?

Грушевский ответил «да».

— Сколько я вам должна за услуги?

Он удержал ее руку:

— Можно наше кольцо?

Она протянула ему свои пальцы, украшенные перстнями.

— Выбирайте.

Саша снял с безымянного пальца тонкое недорогое колечко с самоцветами. Зоя улыбнулась:

— Это хорошее кольцо. Мне подарила его подруга, ювелирша Хелен. Это ее работа, — она сама надела кольцо на мизинец Грушевского. Заглянула в его глаза, усмехнулась: — Вот мы с вами и обручены. Тогда — вы мне, теперь — я вам…

Глава 9. ВТОРОЕ МАРТА

Предательство

Утром, едва выпроводив мужа на работу, Зоя приказала онемевшей от неожиданности домработнице собрать и упаковать ее одежду и вещи. Если не хватят чемоданов — отправить водителя в ГУМ, пусть купит новые, деньги она оставляет на столе. Картины в ее комнате тоже снять и упаковать. Мебель накрыть чехлами…

— Вы уезжаете? — пролепетала домработница.

— Если позвонит Борне Сергеич, не говорите ему об этом. Если он приедет, увидит и спросит, скажите — генеральная весенняя уборка, я приказала.

— Хорошо…

— Вернусь вечером, часов в семь.

— Что приготовить на ужин?

Зоя задумалась.

— А ничего не готовьте. Как справитесь с вещами, можете сразу ехать домой.

— Хорошо…

Зоя в последний раз оглядела свою спальню. Сколько надежд, сколько напрасных усилий… А, не впервой! Видно, так уж ей теперь и жить — цыганкой, перекати-полем…

Она сложила в саквояж личные ценности — украшения, деньги, документы, письма. Подержала в руках конверт с компроматом, подумала: а с тобой что делать? Сжечь? Тогда где? Здесь, в квартире Бориса, камин газовый. хитроумный, она так и не научилась его зажигать. Значит у Германа…

Зоя сунула конверт в саквояж, закрыла кодовый замок. Переоделась, привела в порядок голову, взглянула на часы… Позвонила из холла:

— Гера, это я. Сейчас приеду.

Он понял по голосу: что-то случилось. Заволновался: — Что?

— Ничего, но… — Зоя запнулась, решила: нет! О Саше, о там. что он все знает, Герману говорить нельзя. — Я соскучилась.

Она не видела лица Германа, ко почувствовала, как оно просияло.

— Оставлю у тебя кое-какие личные вещи, хорошо?

— Помочь перевезти?

— Спасибо, нет необходимости. А как с Дашей?

— Она сейчас в Москве, у матери. Нам никто не помешает. Приезжай, я тебя жду. Очень сильно.

Зоя улыбнулась. Да, наверное, Герман прав: и они предназначены друг другу.

С саквояжем в руках она спустилась в подземный гараж, села за руль своей машины, которой пользовалась редко. В Москве, оказывается, практичнее держать водителя и не думать о дороге.

Как только за хозяйкой захлопнулась дверь, домработница бросила обмахивать метелкой для пыли солидные чемоданы, извлеченные из недр чулана, и, не чуя под собой ног, бросилась на кухню. Плотно прикрыла дверь и достала из своей дешевой сумочки дорогой мобильный телефон. Аккуратно открыла его, опасаясь что-нибудь повредить. Сдвинула на кончик носа очки и, медленно тыкая одним пальнем в кнопки, набрала нужный номер. Захлебываясь, затараторила в трубку:

— Але? Вера Андреевна? Это я, да… Уезжает! Точно! Вещички велела собрать, а сама к хахалю своему помчалась. Сказала, в семь часов вернется. Нет, Борис Сергеич не знает, она потихоньку… Звонила своему, перед тем как уехать, договаривалась. Номер посмотреть? А как этим определителем-то пользоваться? Хорошо, говорите, постараюсь…

Выслушав ценные указания, доносчица оставила мобильный на кухонном столе, а сама вышла в холл, где стоял городской телефон. Потыкала пальцем в кнопки, проверяя, какой высветится номер, и вернулась на кухню.

— Диктую…

Поделившись информацией, домработница спрятала телефон в сумку, самодовольно улыбаясь, повернулась к двери и вскрикнула от неожиданности, увидев темную фигуру на пороге:

— Тьфу, напугал! Чего тебе?

Водитель покачал головой:

— Смотри, Нюрка, длинным язык укорачивают.

Оскорбленная доносчица завопила:

— Да не лезь не в свое дело, ты! Защитничек выискался! Много понимаешь!

Водитель только рукой на нее махнул и вернулся к телевизору. Позже он не раз вспомнит об этом странном звонке…