Долина смерти (ЛП) - Халле Карина - Страница 21

— Давно?

Он внимательно осматривает лесную подстилку, будто видит что-то, что недоступно моему взгляду.

— Сложно сказать. Но следы ведут от тропы в сторону скал.

Я смотрю в том направлении, куда он показывает. Небольшой гранитный хребет возвышается над склоном холма, примерно в полумиле от нас.

— Возможно, ничего особенного, — говорит он, но уже идет в ту сторону быстрым, решительным шагом. — Но стоит проверить.

Я следую за ним, стараясь не смотреть на то, как перекатываются мышцы его спины под рубашкой, стараясь сосредоточиться на цели нашей поездки. На Лейни. А не на том, что Дженсен МакГроу пахнет сосной, речной водой и чем-то диким, неуловимым.

— Думаешь, это может быть связано с Лейни? — спрашиваю я, стараясь идти в ногу с ним.

— Не-а, — отвечает он. — Но мы разбили лагерь здесь прошлой ночью, поэтому стоит проверить, не было ли здесь кого-то еще… поблизости.

Я заметила, он всегда осторожен, не питает меня ложными надеждами. Никогда не обещает того, чего не сможет выполнить. Это должно вызывать больше доверия. Но вместо этого я задаюсь вопросом: в чем еще он так осторожен?

Тропа, по которой идет Дженсен, едва видна, скорее он чувствует ее, чем видит. Не понимаю, как ему это удается, но нельзя не заметить его сосредоточенность и внимание к деталям, которые я бы просто не заметила.

— Смотри, — говорит он после нескольких минут молчания. — Полемониум.

Мое сердце замирает, а затем начинает бешено колотиться от увиденного. Группа сине-фиолетовых цветов колышется на ветру, прижавшись к гранитной скале, к которой мы направлялись. Они нежные, но крепкие, те дикие цветы, которые выживают в суровых альпийских условиях, где мало что еще растет.

— Лейни их любила, — шепчу я, прижимая руки к груди, словно пытаясь удержать сердце внутри, и меня захлестывает грусть.

Дженсен поворачивается ко мне, нахмурив брови. — Неужели?

— С самого детства. Папа однажды взял нас в поход возле горы Шаста, и там были целые поля этих цветов. Она называла их своими «горными друзьями», — от воспоминания у меня в горле появляется ком. — Она даже пыталась выращивать их дома, но они не прижились.

Он смотрит на цветы, потом на меня, и в его взгляде не прочитать, что он думает.

— Полемониум в естественных условиях растет только выше трех тысяч метров. Мы находимся недостаточно высоко. Они не должны здесь быть.

— Что ты хочешь сказать?

— Кто-то посадил. Недавно. Они не успели укорениться, чтобы размножаться сами.

Я подхожу ближе к нежным синим бутонам, мои пальцы слегка дрожат, когда я тянусь, чтобы коснуться одного из них. — Ты думаешь… — начинаю я, и моя надежда становится почти осязаемой. — Лейни могла посадить их три года назад?

— Не знаю, — говорит он. — Мог кто угодно.

Невысказанный вопрос повисает между нами. Если не Лейни, то кто? И почему ее любимые цветы здесь, сейчас?

Дженсен поднимает взгляд на скалу.

— Давай осмотрим эти камни. Похоже, там кто-то мог укрыться.

Я следую за ним, когда он обходит гранитную скалу. С дальней стороны, скрытой от главной тропы, скалы образуют естественную нишу. Защищенная от ветра, она могла бы стать неплохим местом для лагеря.

— Здесь кто-то был, — говорит Дженсен, указывая на небольшой, тщательно обустроенный костер. — Несколько раз.

Он действует с отработанной эффективностью, осматривая каждый дюйм этого места. Я смотрю на его руки — те самые руки, которые рисовали огненные следы на моей коже, теперь осторожно сметают сосновые иголки, переворачивают обгоревшие камни, читают истории, которые я не могу увидеть.

— Дженсен, — зову я, заметив что-то, застрявшее в трещине между двумя валунами. — Здесь что-то есть.

Он оказывается рядом со мной в мгновение ока, его близость вызывает прилив тепла, несмотря на серьезность момента. Осторожно он извлекает предмет.

Плетеный кожаный браслет, который делают в летних лагерях и на ярмарках ремесел. Простые коричневые шнурки с амулетом, маленьким металлическим диском с выгравированной горной вершиной.

У меня перехватывает дыхание.

— Это… это моей сестры.

Дженсен молча отдает его мне, наблюдая, как я переворачиваю его в ладони. Кожа полопалась, но сохранилась в целости и сохранности.

Но сейчас, когда я держу его в руках, я не уверена.

— Он выглядит точно так же, как тот, что я подарила ей на шестнадцатый день рождения, — говорю почти шепотом. — Я купила его, потому что она любила горы. Она носила его постоянно… а потом перестала. Я думала, она его потеряла.

Только я почти уверена, что металл был золотым, а не серебряным, а на амулете было две горные вершины, а не одна.

Дженсен смотрит мне в глаза, и я вижу в них… тревогу? Сочувствие?

— Обри…

— Может быть, она была здесь, — мой голос звучит увереннее, во мне нарастает убежденность. — Разве это не слишком большое совпадение? Это было ее особое место, Дженсен. Она выбрала это место. Она посадила эти цветы.

Он не спорит, но я чувствую его сомнение. Я знаю, о чем он думает. Я вижу только то, что хочу видеть.

И он, вероятно, прав.

— Вопрос в том, зачем прятать браслет таким образом?

Я провожу большим пальцем по амулету.

— Может быть, она не прятала. Может быть, он сломался и упал. Или…

— Или кто-то другой положил его туда, — заканчивает Дженсен за меня.

Эта мысль посылает неприятный холодок по моей спине, несмотря на теплый день. Я осматриваю небольшую поляну, пытаясь увидеть ее глазами Лейни — уединенное место в дикой природе, место, где можно соединиться со своей одержимостью. Место, где никто не услышит ее крик.

Адам сделал это?

Адам убил ее и попытался скрыть улики?

Я пытаюсь посмотреть по-другому.

Как на место преступления.

Дженсен идет вглубь пещеры, где темнее.

— Здесь что-то еще есть.

Я иду за ним, пряча найденный браслет в карман. В полумраке я вижу на стене какие-то отметки, рисунки и что-то похожее на зарубки. Одни более старые, другие совсем свежие.

— Может, это записи группы Доннера, — тихо говорит Дженсен. — Некоторые из этих отметок совпадают с теми, что были найдены в местах их стоянок, где они вели счет дням. Но вот эти… — он указывает пальцем на свежие царапины, не касаясь камня. — Им не больше пяти лет.

Зарубки сгруппированы, некоторые перечеркнуты, другие нет. Под ними странные символы, геометрические узоры, которые повторяются.

— Что это значит? — спрашиваю я.

Дженсен сжимает челюсти.

— Трудно сказать. Может, кто-то проводил здесь исследования. Или это историческая реконструкция. Или…

— Или что?

Он колеблется.

— Группа Доннера занималась не только выживанием. Ходили слухи… легенды о том, что с ними произошло. О том, кем они стали.

— Ты говоришь о каннибализме? — я слышала эту историю от Лейни.

— Местные племена говорили, что употреблять в пищу человеческое мясо — это табу. Что это меняет человека. Не только духовно и морально, но и физически, — его голос становится тише, почти благоговейным. — Говорят, что у гор есть сила… что они сохраняют то, что должно быть потеряно, и превращают то, что не должно меняться.

Поднимается ветер, по коже бегут мурашки. В гроте вдруг становится тесно и темно, словно мы в ловушке.

— Говорят, там был младенец, — продолжает Дженсен. — Джозефина МакАлистер. Ее мать, Амелия МакАлистер, умерла. О родах никто не знал, а семья МакАлистеров отдалилась от остальных, построив свой дом в миле от них. Они стали подозрительными, набожными. Может, из-за каннибализма, может, из-за внутренних ссор. Но ходили слухи, что младенец выжил. Спасатели нашли его, но девушка, которая его отдала, была слишком юна, чтобы быть матерью и не говорила им, чей это ребенок, а только то, что это Джозефина, хотя люди вскоре это выяснили. Прежде чем они успели помочь ей, она убежала в лес и больше не появлялась.

Я вспоминаю свой сон.

Младенец на руках у Лейни.