Кузнец (ЛП) - Вендел С. И. - Страница 40

Она попыталась улыбнуться в ответ, но не смогла, слишком беспокоясь, что ее отец знал.

По моему лицу видно, что я чувствую? Ей часто было трудно скрывать свои эмоции — а она испытывала так много к полукровке-кузнецу.

Вопрос о продаже его земли не давал ей покоя. У него были средства, чтобы заплатить, а ее отец обещал другим людям, что они смогут поселиться в Дарроуленде. И все же…

Эйслинн не понравилась мысль о том, что Хакон уедет из Дундурана. Ей не понравилась идея о том, что он строит дом для себя и новой жены. Особенно ей не понравилась идея о том, что он возьмет невесту.

Судьба, я ревную к воображаемой женщине.

Это чувство было ошеломляющим, как и все осознания, которые пришли вместе с ним.

Она ревновала к воображаемой женщине, потому что сама хотела быть той, кого он выбрал. Она хотела быть его женщиной. Она хотела быть со своим кузнецом любым возможным способом.

Потому что она…

— Вот, — ее отец поднял второй договор и подул на свою подпись, чтобы высушить чернила и воск. — Мы просто должны убедиться, что он не захочет покидать замок.

Никогда. Я не хочу, чтобы он уходил.

От этой мысли у нее перехватило горло, паника охватила грудь с такой силой, что она едва обратила внимание на формальные процедуры предоставления ей власти над Дундураном и Дарроулендом. Были подписаны соглашения, утверждены регентские гранты. Все это дало Эйслинн, как наследнице, власть над владениями ее отца и всеми людьми, которые жили в них — от высшего барона до самого низкого бродяги.

Возможно, в другой раз Эйслинн задумалась бы о важности такого поступка. Ее и раньше много раз оставляли во главе Дундурана, но всегда регентскими полномочиями наделялся Джеррод. С бумагами, подписанными и скрепленными печатью ее отца, Эйслинн могла издавать указы, выносить приговоры преступникам и покупать все, что хотела.

Наконец-то мы сможем начать с моста.

По крайней мере, в том, чтобы нести это новое бремя, было одно преимущество.

Тем не менее, даже когда бумаги были надежно заперты в ее комнате, ответственность, которую они на нее возложили, следовала за ней по замку и повседневным обязанностям. Она уже ощущала их тяжесть на своих плечах, а надвигающийся уход отца нависал над ней, как тень.

Выполнение ее обычных обязанностей, а также сборы вещей для их ночлега в поместье Брэдей, было причиной того, что ей потребовалось больше дня, чтобы, наконец, найти Бренну и спросить ее, может ли она объяснить, почему Аллариону было необходимо приехать лично.

— Бренна!

Шателен остановилась, медленно обернулась и дождалась, пока Эйслинн приблизится.

— Миледи, — она вытащила сложенный лист бумаги из кармана. — Вы забыли, что назначена встреча с…

— Я ухожу сейчас. Но сначала я хотела поговорить с тобой. Ты знаешь, что позавчера приходил лорд Алларион? Фейри.

Бренна недовольно сжала губы.

— Да. Эти двое вас беспокоили? Я сказала им не задерживать вас надолго.

— Они не мешали. Я рада, что они пришли. Лорд Алларион был терпелив, он искал решение. Отец подписал его договор — и договор Хакона тоже — этим утром.

— Полукровка тоже покупает землю?

Тон ее голоса был ледяным. Эйслинн напряглась.

— Да. И оба заплатили полную цену, — она прищурилась, заметив, как Бренна избегает ее взгляда, напряженная, будто на грани чего-то. — Алларион прислал третью петицию после нашего визита к Брэдей. Но я их не получила.

— Наверное, горничные забыли, — фыркнула Бренна.

— Служанки и пажи приносят все тебе. Потому что боятся не подчиниться. — В груди сжалось, как от удара. — Почему ты не передала мне прошения?

Бренна молчала так долго, что Эйслинн решила — ответа не будет. Но та тяжело вздохнула и наконец сказала:

— Я сохранила их. Потому что они вам не нужны были. Это не ваше дело.

Эйслинн моргнула, ошеломленная.

— Я отвечаю за расселение в Дарроуленде. Это напрямую связано со мной.

— Но не должно быть, — Бренна подняла руки. — Да, это ваша обязанность, вы стараетесь, но этим чужакам не место здесь. Мы даже не знаем, кто они. Если Сорча Брэдей хочет связать свою семью с одним из них — это ее выбор. Но мы не должны поощрять остальных.

Словно ледяная волна обрушилась на нее, холод и отвращение подкатили к горлу Эйслинн.

— Это не тебе решать, Бренна. Твоя задача — приносить мне всю корреспонденцию. Без исключений.

— Моя задача — заботиться о вас. О вас и о вашей семье. Я делаю это с того самого дня, как приехала сюда с вашей матерью. Если мы впустим чужаков и позволим им стать землевладельцами, это ослабит ваши позиции — и в Дарроуленде, и при дворе.

— Они пришли за новой жизнью. И все, что они делали, — приносили пользу своим общинам. Мы даем им справедливый шанс. Такой же, как и другим.

— Жизнь несправедлива, Эйслинн. Если бы была — ваш брат сохранил бы свое положение. Вы бы уехали в столицу, учились бы в академии, изобретали. А не застряли здесь, на должности, которая вам не подходит. Если бы жизнь была справедливой, ваша мать бы…

Эйслинн отступила, как от пощечины. Слова Бренны были не просто резкими — они ранили.

Не подходит.

Она не всегда справлялась, да. Иногда уставала. Иногда не знала, с чего начать. Но она старалась. Она любила свою работу. Любила народ. Любила искать решения.

Как она могла так думать?

— Мне показалось, — Бренна чуть смягчила голос, — что вам не стоит нагружать себя еще и этим. На ваших плечах и так лежит многое. Я хотела оградить вас.

Слезы навернулись прежде, чем Эйслинн осознала это. Она замотала головой, прикрыв лицо ладонями.

— Не тебе решать.

— Когда ваша мать умерла, я поклялась ей…

— Ты не моя мать! — выкрикнула она, сама вздрогнув от того, как резко это прозвучало. — И я… я тоже не…

Бренна побледнела, но Эйслинн уже не смотрела. Развернувшись, она бросилась прочь по коридору, прикрыв рот рукой, чтобы сдержать рыдания. Она пронеслась мимо растерянной горничной и кинулась вниз по винтовой лестнице.

Буря эмоций захлестнула ее, как шторм судно. Паника и тошнота подступали, дыхание сбилось. Слишком поздно. Припадок приближался, и она не хотела, чтобы Бренна была рядом, когда это случится.

Полуслепая от слез, она споткнулась, пробираясь в розовый сад. Потребовалось несколько попыток, чтобы вставить ключ в замок. Получилось.

Закрыла ли она за собой дверь — она не знала. Шатаясь, вышла на лужайку — подстриженную несколько недель назад Хаконом, когда они очищали сад от старых кустов.

Он думает, что я сияю.

Эйслинн опустилась на траву, закрыла лицо руками и разрыдалась. Она не чувствовала себя сияющей. Не чувствовала себя умной, способной или важной. Она чувствовала себя… не больше, чем трава под ее телом.

Сжав землю в пальцах, она с силой потянула. Грязь вонзилась под ногти.

Бренна думала, что я ненавижу быть наследницей.

Бренна не верила, что я подхожу на эту роль.

Бренна…

Я думала, что могу ей доверять.

Я снова ошиблась.

Еще один человек, которого она считала семьей. И снова — ложь. Разочарование. Боль.

Я глупая.

Слезы хлынули с новой силой. Она стукнула себя по плечам, по груди — эмоции должны были выйти. Грязь размазывалась по лицу, когда она попыталась стереть слезы руками.

Она не знала никого по-настоящему. Все лгали. Все уходили. Все предавали.

Задрав лицо к небу, сквозь щиплющие от слез и грязи веки, Эйслинн плакала. Плакала и плакала.

Ее грудь сжималась от рыданий, и ей даже показалось, будто теплые руки обняли ее — теплые, сильные, настоящие. Воображение рисовало утешение, которого она так долго жаждала.

— Ш-ш-ш… — прогремел тихий, глубокий голос прямо у ее уха. — Все хорошо, виния. Все хорошо.

Эйслинн едва различала что-либо сквозь пелену слез и с трудом верила в происходящее, когда ее бережно подняли с лужайки и унесли в тень деревьев, в глубину сада. Так мягко, так нежно ее опустили обратно на землю, но эти теплые, крепкие руки не отпустили — продолжали обнимать, защищать, удерживать.