Кузнец (ЛП) - Вендел С. И. - Страница 47

Отбросив бесполезный кусок дерева, который начал принимать форму Вульфа, Хакон с отвращением зашипел на себя. Настоящий Вульф подбежал к выброшенному дереву и начал его грызть, не обращая внимания на несчастье Хакона.

Плюхнувшись в кресло, Хакон запустил руки в волосы, без сомнения, покрывая себя сажей. Ему было все равно. Сегодня она не пришла, и был уже ранний вечер, она никогда не приходила слишком поздно, по крайней мере, на данный момент.

Еще один день без нее, без информации.

Судьба, как кому-то это удавалось? Из-за того, что он страдал от любви, это звучало почти романтично, поэтично. Этот всепоглощающий ужас и апатия ко всему остальному не имели ничего общего.

У него не было ни малейшего желания идти в столовую ужинать — и даже искать остатки на кухне. Он не был голоден, но едва мог уснуть. Его разум просто продолжал показывать воспоминания о ней, мягкой и желанной на том тюке, и о том, как он отказал ей.

Был ли когда-нибудь хоть один мужчина так глуп?

Он пытался убедить себя, что она занята своими обязанностями. С уходом лорда Меррика полная власть над всеми владениями теперь перешла к Эйслинн, и это была нелегкая ответственность, к которой она не относилась легкомысленно. Ему нравилось, что она была предана своей земле и народу, — и в то же время он ненавидел это.

Она была бы замечательной сеньорой Дарроу, но она могла бы быть счастливее в качестве моей пары. Я позабочусь об этом.

Это будет, если он когда-нибудь увидит ее снова.

Судьба… А что, если она не помнит, что между ними было, что он сказал ей? От этой мысли воспаленные пальцы похолодели от ужаса. Он не считал, что медовуха могла так сильно на нее подействовать — она просто была навеселе. Но ведь она была куда меньше его. Могло ли быть, что она забыла, кем он был, и не помнила своих обещаний, если решится прийти к нему?

Хакон нервно сжимал и разжимал руки, не зная, что делать с осознанием случившегося.

Он должен был попробовать еще раз. Другого выхода не было, и пути назад тоже уже не было.

В этом мире ничего не было обещано, ни пары, ни счастья. Хакон хорошо знал это, знал об опасностях супружеских уз и о том, как они поглощают все остальное. Узам было все равно, что он оставляет после себя, поскольку он стремился к самореализации.

Он не мог быть безмозглым зверем, потерянным из-за своей любви и желания к женщине. Он должен был быть умным.

В кои-то веки он хотел, чтобы супружеская связь обошлась с ним правильно.

Хакон встал так внезапно, что напугал Вульфа, и поспешил забрать свою купальную простыню и свободные льняные трико. Во-первых, ему нужно было принять ванну. Он не стал бы добиваться своей возлюбленной грязным после кузницы.

Во вторых… что ж, он надеялся, что разберется с этим к тому времени, как вернется из ванны. По крайней мере, план получше, чем карабкаться по стене ее балкона.

Эйслинн лежала без сна до поздней ночи, снова испытывая беспокойство. Она плохо спала со дня свадьбы, и усталость начала брать над ней верх. Эмоции захлестывали ее, как листья во время шторма, одна стремительнее предыдущей, не давая ей времени разобраться ни в одной из них, кроме разочарования.

Ворча, она поправила подушки, желая, чтобы разум успокоился на достаточное время, чтобы заснуть. Вместо этого она безудержно размышляла над всем, что предстоит сделать на следующий день, и всем, что она не успела сделать сегодня, и тем, удастся ли Коннору Брэдей найти Джеррода, и сможет ли она когда-нибудь простить Бренну, и, и, и…

Хватит ли у нее смелости вернуться в кузницу.

Она хотела. О, она хотела.

Выполнение своих обязанностей и подготовка к отъезду отца были легким делом. Однако теперь, когда он ушел с половиной их отряда рыцарей на юг, работа была единственным отвлечением.

И это не то, что ей нравилось.

Эйслинн боролась с осознанием того, что не хочет отвлекаться. Она не хотела выполнять обязанности. Она хотела своего кузнеца — и знать, имел ли он в виду все, что сказал ей на свадьбе.

Судьба, я надеюсь, что это так.

Она никогда не надеялась на что-то большее.

Эйслинн никогда бы не отправилась в приключения, которые пережила Сорча со своей парой, и не поступила бы в академию, как Мейв Брэдей. Она никогда не испытала бы такой свободы, как у Джеррода.

Она не могла так надолго оставить Дундуран, своего отца. Она не могла быть эгоисткой. По крайней мере, не в этом.

Хотя я хочу быть эгоисткой по отношению к нему.

И все же…

Что, если сейчас все замечательно, но потом все пойдет не так?

Это было вполне возможно. Какое будущее могло быть у них на самом деле вместе, у кузнеца и дворянки? Сорчу поддерживали ее семья и соседи, и даже король Мариус разрешил иным жить в Дарроуленде и, по возможности, вступать в браки с людьми. Но что произошло бы, если бы такой брак был заключен с обещанием иного лорда?

Она едва осмеливалась думать об этом, но могли ли Дарроуленд и сам Эйриан принять полуорка в мужья богатой наследнице? Бренна не могла быть одинока в своих мнениях и предрассудках. Все было хорошо, когда другие дети были в своем собственном лагере, заводя дружбу с сельскими жителями — но что происходило, когда возникал спор? Свадьба Сорчи и Орека была прекрасным примером гармонии, но рано или поздно им предстояло пройти проверку.

Эйслинн не знала ответов ни на один из этих вопросов — и ненавидела незнание.

Но действительно ли незнание означало, что рисковать не стоило?

Нет.

Этот простой ответ прозвучал в ее голове ясно, как звон колокола.

У нее перехватило дыхание, и она села в своей постели.

Незнание не принесло ей ничего хорошего, только лишило того немногого, что помогло бы ей выспаться. Если уж на то пошло, даже если это принесет ей боль в сердце, то, по крайней мере, это принесет ясность ума — стоит избавиться от некоторых из этих эмоций, ползающих под кожей. Лучше выяснить это так или иначе сейчас и покончить с этим.

И… шанс быть с Хаконом, как бы долго он с ней ни был, с какой бы целью ни шел на это, стоил риска. Будь что будет.

С бешено колотящимся сердцем Эйслинн откинула покрывало и схватила халат. Ее руки дрожали от волнения и ужаса, когда она продевала их в рукава и завязывала пояс.

Она была уверена, что он все еще бодрствует. В том, что он скажет, подумает, она была менее уверена. Но она должна была выяснить.

Теперь она не сможет заснуть — ей нужно было знать.

Ей казалось, что она вообще не дышит, когда кралась по замку. Касаясь кончиками пальцев прохладного камня до боли знакомых стен, она спустилась из своих покоев, бесшумно ступая по каменным плитам. В замке было тихо и спокойно, только несколько ночных стражников совершали обход, чтобы разогнать тьму.

Горстка факелов освещала ей путь, но она в них едва ли нуждалась. Небо было ясным, и луна почти полной, как раз для нее.

Эйслинн не в первый раз пробиралась по замку ночью. Она и раньше страдала от приступов бессонницы, а также от идей, которые не покидали ее и требовали, чтобы она вернулась в кабинет набросать черновик.

Однако она никогда раньше не кралась из своей постели, чтобы встретиться с любовником — или потенциальным любовником. Даже в разгар ее страсти к Брендену, когда были украдены все нежные мгновения, которые они разделяли, она не делала ничего подобного. Это даже не приходило ей в голову.

Незаконность этого действия была восхитительной, и сердце Эйслинн сильно забилось в груди от волнения. Еще несколько шагов, и она узнает.

Волосы и юбки халата развевались за ней в спешке. Всего через несколько мгновений она уже была во дворе замка и открывала дверь кузницы. На очередном вдохе она оказалась внутри, мягкое сияние огня в кузнице заполнило пространство.