День, когда Бога не стало - Чуфистова Марина - Страница 5

Дома Зорьку уже ждали отруби и свежая вода. Первым делом она всегда пила. Полведра зараз. Потом приступала к еде. А бабушка тем временем доила. Марина тоже доила, но в ее руках было куда меньше сил, чем в бабушкиных, поэтому Зорька часто не подпускала Марину к себе.

Когда домашние уже легли – бабушка спать, а мама смотреть телевизор, Марина проскользнула в ванную с выпускной юбкой, которую прятала весь день под кроватью, и большими ножницами. Нужно просто все исправить. Но сначала отстирать. Она взяла кусок мыла и начала сильно-сильно тереть по бледной ткани. Угольная пыль не поддавалась. Казалось, она размазывалась еще сильнее.

Мимо окон проехал мотоцикл. Марина снова вздрогнула. Теперь она знала, что это не «Урал». Может, это Саша? Понял, что совершил ошибку, и хочет все исправить. Но он ведь не знает адреса. Он мог спросить у друга. Марина прислушалась. Мотоцикл уже далеко. Нет, он не к ней.

Она села на пол и попыталась заплакать. Хотя бы пару слезинок, чтобы стало легче. Глаза оставались сухими. Тогда она собрала хвост и одним движением больших ножниц отрезала все, что удалось отрастить. Волосы упали в раковину. Она посмотрела на себя в зеркало, пряди едва закрывали мочки ушей. Слишком коротко. Марина взяла кусок мыла и приложила к ране на ноге.

В кабинете директрисы мама глубоко дышала. Марина даже слышала стук ее сердца. Любовь Васильевна начала издалека:

– Наши дети – это лицо школы. Особенно старшеклассники. Совершенно недопустимо, чтобы кто-то порочил честь школы.

Мама согласно кивала и не моргала.

– Елена Юрьевна, до нас дошли сведения. – Директриса сделала паузу. – Что Марина вела себя неподобающе.

– Да, я понимаю, – зачем-то сказала мама.

– Нет, боюсь, что не понимаете. Ее видели пьяной, бредущей вдоль дороги, а проезжающие машины освещали ее фарами, улюлюкали и сигналили.

Тут мама забыла сделать вдох. Как и Марина. Обе непонимающе уставились на Любовь Васильевну. Та выжидающе молчала.

– Не было такого, – выкрикнула Марина.

Она не совсем четко помнила тот вечер, но прогулку вдоль дороги с проезжающими машинами она бы не забыла.

– Мам, не верь! – взмолилась она.

– Мы бы хотели, чтобы за лето вы повлияли на вашу дочь. – Директриса сложила губы трубочкой. – Иначе нам придется принять меры.

– Да, конечно, – бормотала мама, пока вставала со стула.

Разговор этот не имел смысла. Это больше походило на то, что Любовь Васильевна хотела показать, кто здесь главный. И что даже отличницы должны опасаться быть отчисленными.

– Во сколько Марина обычно приходит вечером домой? – спросила она, открывая дверь.

– В десять.

Мама соврала. Намного позже.

– Да вы что! – Любовь Васильевна снова свернула свой ротик в дудку. – А как же новости в девять часов?

Мама что-то попыталась ответить, но Любовь Васильевна уже не слушала, она кивком приглашала войти других маму и дочь. Марина и девочка из параллельного класса, Лена, переглянулись, и Марина поняла, что директриса сейчас начнет такой же разговор о неподобающем поведении.

Пока они шли по коридору, Марина тайком глянула на мать. Та была почти пунцовая от стыда. И Марина боялась момента, когда они выйдут на улицу. Но на улице ничего не произошло. Мама шла молча. И Марина молчала.

Уже дома Марина сказала:

– Мам, это все неправда.

– Я знаю.

Пошел дождь. Марине нечем было себя занять остаток дня. Мама больше не говорила с ней о выпускном и об испорченной юбке. Об остриженных волосах она лишь сказала, что ей не идет каре. Это было не самым плохим разрешением ситуации. Марина устроилась у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу. Из маленького кассетного магнитофона, единственного подарка пропащего отца, звучала песня Рики Мартина. Какой же он красивый. Кожа цвета загорелой оливки, карие глаза и медовые волосы всегда нравились Марине. Жаль, что такое сочетание редко встречается в их краях. Саша был бледным, и волосы у него были бледными. А глаза и вовсе болотного цвета. И что Марина в нем нашла? Но сердце от воспоминаний заболело.

Не успела она подумать о боли, как в комнату вошла Катя. Бабушка всегда всех пускала в дом. Марина не рассказала ни маме, ни бабушке о предательстве. Тогда бы пришлось рассказать и про Сашу, и про мотоциклы. У отца был мотоцикл. Марина помнила, как они все вместе ездили на карьер. Папа, она и мама. У него тоже была «Ява», как сейчас почти у всех.

– Чего тебе?

– Ты обиделась? Ты же знаешь, что он сам…

– Связал тебя? Заставил?

– У вас бы все равно ничего не вышло… Не нравишься ты ему! Ты подстриглась?

Марина молча смотрела на подругу.

– Прости меня. – Катя казалась по-настоящему раскаявшейся. – Но я никогда такого не чувствовала…

– А как же Игорь?

– Я не знаю…

Катя расплакалась. Через каких-то пару месяцев она должна уехать в Алма-Ату к Игорю. Они целый год писали друг другу. И Марина завидовала их любви. Целый год они были далеко друг от друга, но продолжали любить.

– Ты мне противна, – сказала Марина.

Катя театрально рухнула на пол и дергалась в рыданиях. Марина не удержалась. Отчего-то ей стало жаль ее. Катя была раздираема страстями, Марина читала о таких женщинах в книгах. И завидовала ее способности чувствовать. Катя умела любить, грустить, радоваться. И все это будто выкручено на самую большую мощность. Это людям нравилось. У Марины же были самые базовые настройки.

Невозможно ненавидеть плачущего человека. Особенно если этот человек твоя лучшая подруга, пусть и бывшая. Истерика Кати зашла так далеко, что Марине ничего не оставалось, как сесть рядом с ней на пол, крепко обнять и тоже заплакать.

– Мне так много тебе хочется рассказать, – проговорила наконец Катя.

Придется быть настоящей подругой. Показать, как это делается.

– Я никого никогда так не любила…

– Вы знакомы два дня…

– Я увидела его, и меня словно током ударило. Пробило до самых пяток. Я хочу родить ему детей.

– Он вроде в армию уходит, – сказала Марина.

– Я дождусь.

Катя еще долго говорила о том, какой Саша чуткий, какой заботливый, как классно целуется. Марине ничего не оставалось, как сжимать челюсти и молчать, притворяться, что рада счастью подруги.

– Я не хочу тебя потерять, – наконец завершила свою речь Катя. – Но если ты скажешь мне бросить его, я брошу. Только скажи!

Марине очень хотелось сказать: «Бросай!», но она лишь ответила:

– Я желаю тебе счастья. В конце концов, мы с ним почти не знакомы.

Зачем она так сказала? Потому что ее платоническая любовь ничего не стоит в сравнении с физической любовью Кати. Марина целовалась лишь раз. С соседским мальчишкой. И ей не понравилось. Это было глубокой зимой, они боролись и упали на скользком льду, он склонил свое лицо над ее и засунул язык в рот. Сначала было интересно, и Марина давно хотела узнать, что это. Язык показался слишком скользким, Марина, едва сдерживая рвотный позыв, оттолкнула его. У нее еще долго горели щеки. Даже сейчас от воспоминаний слегка подташнивало. Но с Сашей все было бы по-другому, она уверена. Жаль, что узнать ей не придется.

Катя с опухшим лицом наконец сказала, зачем пришла:

– У Жени дедушка умер. Завтра похороны.

– В такой ливень?

– Думаешь, люди в дождь не должны умирать?

– Думаю, в дождь не должны хоронить.

Несмотря на мрачность темы, Марина улыбнулась. Вот таких разговоров с подругой она не могла лишиться. И пусть ей будет больно, она выдержит. Будет рядом, когда Саша обидит ее или бросит. А он непременно ее бросит, не сможет на эмоциональных горках долго кататься. А Марина может. Уже целый год. Вот если бы Катя не переехала год назад из своего Казахстана, Марина бы сейчас была с Сашей.

– Ты правда не обижаешься? – спросила Катя, все еще шмыгая носом.

– Правда. – (Это было неправдой.)

– Я бы умерла за тебя.

– Я знаю. – (Нет, это не так.)