Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ) - Стивенсон Нил Таун - Страница 364

— О каком вашем начинании пишет капитан Бар? — спросила Каролина.

— Долго объяснять! — сказала Элиза. — Да и не нужно, вы и без того поймёте суть, а именно, что капитан Бар, обычно самый решительный, самый безжалостный человек на земле, не может выбрать, отправиться ему в Дьепп или Гавр, и считает нужным написать мне в Гамбург. Если бы я сидела дома за вязанием или картами, он, поверьте, не чувствовал бы за собой такого обязательства; однако я в пути, я неизвестная величина в уравнении…

— Которое ему потому труднее распутать! — воскликнула Каролина. — Дядя Готфрид учил меня решать такие задачки при помощи своего изобретения, которое он назвал матрицами.

— Тогда вы знаете больше, чем я, — проговорила Элиза, не в первый раз чувствуя лёгкую зависть к девочке. — А теперь вы сможете показать свои умения вашему наставнику.

— Дядя Готфрид здесь?

Карета остановилась. Элиза сама открыла дверцу и при помощи лакея выбралась наружу. Каролина выпрыгнула следом, коса и юбка еле поспевали за нею.

Они стояли на площади перед открытой церковной дверью, откуда доносились звуки органа. Неподалёку была главная площадь с высокой ратушей и расходящимися звездой торговыми улицами. Элиза несколько раз медленно обернулась вокруг своей оси, но лицо её выражало не удивление, а растерянность, как будто она заметила какой-то подвох.

— Он такой маленький! — воскликнула Элиза.

— Живи вы в Прецше, он бы показался вам преогромным!

— Ой, но когда мы были здесь первый раз — десять лет назад, почти день в день, — мы пришли сюда из лачуги в горах, и он показался мне невероятно большим!

— Кто «мы»?

— Не важно… однако забавно, как работает мысль. Я воображала Лейпциг огромным городом, с богатыми торговыми домами, но как поглядишь… многие амстердамские и лондонские купцы могли бы купить весь Лейпциг и спрятать себе в карман!

— Может, вам стоит его купить! — пошутила Каролина.

— Может, я его уже и купила. — Элиза помедлила, сморгнула и выдохнула, словно избавляясь от старых воспоминаний и непомерно раздутых фантазий, затем пристально огляделась. — Мне надо отправиться по делам и оставить вас на несколько часов. Идёмте.

Она провела Каролину в пустую церковь. На органе кто-то просто упражнялся — не очень умело, потому что то и дело допускал ошибки, останавливался и пытался снова поймать ритм.

Церковь — Николаикирхе — была не мрачная и не угрюмая. Полукруглый свод поддерживали высокие ребристые колонны, но не дорического, ионического, коринфского или какого-нибудь ещё архитектурного ордера. Их капители изображали огромные торчащие снопы пальмовых листьев. Свод, расчерченный полосами света из высоких окон, стремительно низвергался к пукам светло-зелёных ваий, из которых гроздьями выглядывали плоды. Алтарная загородка изгибалась широким разомкнутым полукругом, словно две руки, тянущиеся обнять молящихся. Купель походила на золотой кубок. За нею широкие ступени вели к алтарю, над которым висел серебряный Христос. За окнами отделанного серым и малиновым мрамором алтарного пространства вздрагивали на ветру цветущие липы. Рисунок мрамора наводил на мысль о стремительных завихрениях — речных порогах или молниях в смятении грозовых туч, — застывших и усмирённых. Как во взгляде, согласно которому, узнав положение и скорость каждой частицы во Вселенной на какой-либо момент времени, вы бы узнали всё — стали Богом. Балкончик над входом занимал орган — серебристые трубы в белом романском корпусе, обильно украшенном резными лилиями и пальмовыми ветвями. За консолью сгорбился человек в огромном парике и камзоле, расшитом сотнями крошечных цветочков. Старик в университетской мантии стоял рядом, с любопытством поглядывая сверху вниз на Элизу, Каролину и небольшую толпу, образовавшуюся в проходе между скамьями. Аделаида, проснувшись от того, что карета остановилась, побежала за матерью, а за Аделаидой бросились няньки и Элизины телохранители, которым было приказано на враждебной лейпцигской территории ни на мгновение не спускать с девочки глаз. Органист заметил всё это, оторвал руки от мануала, и гортанное пение труб смолкло, оставив в неподвижном воздухе церкви лишь слабое шипение клапанов да пыхтение двух пухлощёких школьников, поставленных качать мехи. Элиза зааплодировала; Каролина, узнав органиста, последовала её примеру.

— Сударыня. Сударыня, — сказал Готфрид Вильгельм фон Лейбниц Каролине и Элизе соответственно, потом Аделаиде: — Сударыня. — Затем снова Элизе: — Простите, что ваше прибытие в Николаикирхе, которое должно было стать мигом чистой красоты и величия, омрачили мои неумелые экзерсисы.

— Напротив, доктор, город так тих, а ваша музыка вдохнула в него жизнь. Это какая-то новая пассакалья герра Букстехуде?

— Да, сударыня. Запись привёз с собой любекский купец, который хочет отпечатать её и продать через две недели на ярмарке; я раздобыл оттиски и выпросил у моего старого учителя герра Шмидта, — старик в мантии поклонился, — разрешение сыграть её в ожидании вашего прихода.

Лейбниц спустился по лесенке, и началась долгая череда поклонов, реверансов, прикладываний к руке и восхищения дитятей. Доктор задержал взгляд на Элизином лице, но не настолько, чтобы внимание показалось невежливым. Он, естественно, любопытствовал, как оспа обошлась с Элизой. Что ж, пусть смотрит. Скоро Лейбниц вернётся в Ганновер и Берлин, а оттуда по всем европейским дворам распространится весть, что герцогиня Аркашонская и Йглмская почти не пострадала от оспы, не ослепла и сохранила разум.

— Мне вспомнился мой первый визит в этот город и моя первая встреча с вами, доктор, десять лет назад, — сказала Элиза.

— И мне, сударыня. Однако, разумеется, с тех пор многое изменилось. Вы упомянули, что город тих. Я тоже приметил это, когда приехал сюда несколько недель назад. С тех пор я узнал, что тишина вызвана особыми обстоятельствами. Торговля замерла…

— …из-за непонятного отсутствия денег, — подхватила Элиза, — которое является вместе причиной и следствием, ибо всякий, прослышавший о нём, как по волшебству превращается в скрягу и прячет свои монеты под замок.

— Вижу, вам знаком этот недуг, — сухо проговорил Лейбниц. — И нашему общему другу доктору Уотерхаузу тоже — он пишет, что Лондон поражён той же болезнью.

— Некоторые говорят, что она пошла отсюда, — заметила Элиза.

— А иные — что из Лиона.

Доктор чуть пристальнее вгляделся в Элизино лицо.

— Вы ждёте, что я клюну? — проговорила Элиза. Лейбниц на мгновение опешил, потом рассмеялся.

— Что значит «клюну»? Тоже идиома? — спросила Каролина.

— Доктор закидывает удочку и проверяет, схвачу ли я наживку, ибо у нескольких здешних торговых домов давние связи с лионским Депозитом, и если Лион обанкротился, последствия отзовутся и здесь. Так ваши лейпцигские друзья жаждут новостей, доктор?

— Я не стал бы их так называть. Мне они больше не друзья.

— Так вот у меня в этом городе враги. Враги и мальчик, не видевший мать три года и семь месяцев. Я должна подготовиться к встрече с ними. Если вы любезно согласитесь занять принцессу на несколько часов…

— Нет.

— Что?

— Вы ошибаетесь. Идёмте со мной. — И Лейбниц, грубо повернувшись к Элизе спиной, вышел из Николаикирхе. Ей оставалось лишь двинуться за ним. Каролина побежала за Элизой, остальная свита потянулась следом. Элиза, обернувшись, взглядом велела нянькам затолкать Аделаиду обратно в экипаж; та подняла такой ор, что несколько торговцев-турок, потягивающих кальяны в полумиле от церкви, удивлённо подняли головы.

— Вы очень невежливы. Что это значит?

— Жизнь коротка. — Лейбниц оглядел Элизу с ног до головы, недвусмысленно намекая на оспу. — Я могу два часа стоять в Николаикирхе, пытаясь убедить вас словами, а в конце концов вы скажете: «Я должна увидеть сама». А могу совершить с вами пятиминутную прогулку и всё уладить.

— Куда мы идём?.. Каролина…

— Пусть идёт с нами.

Они прошли через главную площадь, которая, когда Элиза была здесь последний раз, состояла из узких проходов и щелей между разнообразно пахнущими тюками и бочками. Сейчас ветер гонял пыль по опустевшей мостовой. Там и тут хорошо одетые люди по двое, по трое курили и разговаривали — не бойкими голосами рядящихся купцов, а скорее как старики, бредущие в воскресенье из церкви. Углубившись вслед за доктором в улицу с противоположной стороны площади, Элиза увидела, что торговля всё же идёт, но лишь в кофейнях под открытым небом, да и приобретения были некрупные — третья чашечка кофе, второй кусок пирога. По сторонам улицы тянулись сводчатые арки, за которыми, как знала Элиза, располагались дворы торговых домов. Однако половина стояла закрытыми, в других Элиза видела не толпу орущих коммерсантов, а праздные кучки покуривающих или потягивающих пиво людей. Тем не менее зрелище не удручало. Казалось, разом объявили христианское воскресенье, иудейскую субботу и мусульманскую пятницу, и люди рады неожиданному, навязанному им отдыху. Лейпциг выглядел умиротворённо, как будто ртуть, отравлявшая кровь торговцев, ушла из их жил. Когда все они сходятся в таком месте, как Лейпциг, то впадают в некое коллективное безумие и преображаются в нового рода организм наподобие рыбьего косяка. Одно такое стремительное, наэлектризованное, нервное существо, появись оно на ратушной площади средневекового городишки, вызвало бы испуг и недоумение. Однако тысяча их составляла работающую машину и порождала чудеса, о которых средневековые горожане не могли и помыслить. Сегодня чары рассеялись, и вернулась деревенская тишь.