"Фантастика 2025-43". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Соловьев Роман - Страница 1088

— Скоро выйдет, — повторил Байс. — Бригитта уже подала знак.

— Правда? А я и не заметил.

Изумленно моргнув, Герхард повел плечом, снова глянув в окно…

— Да хватит уже таращиться! — строго прикрикнул напарник. — Еще узнает.

— Да не разглядит, — «женишок» шмыгнул носом и с неожиданной завистью причмокнул губами. — А все ж повезло этому дьяволу с Бригиттой. Повезло.

— Повезло тебе уйти от его шпаги! — хмыкнул господин Байс. — Меня предупреждали, что этот чертов лоцман — отличный бретер. Его учил сам Рибейруш! Ну, этот, повешенный…

— Да знаю. Он весь город учил. Говорят — бывший пират…

— Говорят… За то и повесили.

— Герр Байс, — Герхард вдруг дернулся, словно бы вспомнил что-то важное — так и впрямь, вспомнил!

— Герр Байс, помните, вы как-то спрашивали, не хочу ли я стать начальником городской стражи? Так вот — я готов.

— Хм… он готов! — снова рассмеялся щеголь. Да, он и сейчас выглядел щеголем, даже в простонародной одежке. Неприметный рабочий кафтан — но с красивым поясом, крестьянская, с вислыми полями, шляпа — но с пером, пусть и петушиным.

— Ты-то готов, мой друг. Однако, чтобы свалить Фельтскога, надобно сильно постараться. Ты же знаешь, кто его родственник!

— Ну да…

— Первый помощник коменданта крепости Ниеншанц… весьма и весьма солидная должность.

«Женишок» снова дернулся:

— Но Фельтског же… Он же с этим русским… Он его и…

— Это надо еще доказать! Или арестовать да подвергнуть пытке… Если появятся на то основания. Что ныне зависит от нас!

— Так мы и делаем…

— Делаем… Тсс! — похоже, он снова смотрит на нас. Уходим… — герр Байс поспешно надвинул на глаза шляпу. — Нечего тут шататься, ага.

— Ты что там увидел, милый? — Марго уже оделась — серо-голубое платье с серебристым набивным рисунком, с короткими рукавами и пышной юбкою очень шло ей. Тугой корсет подчеркивал талию, выпячивал через декольте грудь.

Бутурлин покусал губу: аппетитная все ж таки дева эта Марго! Но — грех, грех! Она ведь, поди, еще и немецкой лютерской веры — грех вдвойне. Ла-адно, замолим… На тихвинском-то посаде, к слову сказать, благодаря близости к границе, нравы были куда как свободнее, чем в Москве, и это несмотря на хозяина — монастырь.

Никита Петрович тоже сходил, умылся, затем натянул на рубаху камзол, да поверх него — плащик, мало ли — дождь? Уж здесь погода такая.

Девушка вдруг рассмеялась, фыркнула:

— Ой, Никита! Ну, у тебя и одежка, да!

— А что тебе не по нраву? — недовольно буркнул лоцман.

— Ты, конечно, извини, милый… — обняв Никиту за шею, Марго покусала губу. — Скажу прямо — такой камзол, как у тебя, носили лет двадцать назад! С такими-то буфами, разрезами…

— Да ну! — оглядев свою курточку, несколько обиженно протянул молодой человек. — А у нас в Тихвине…

— Вот именно, что у вас! В какой-то там дыре.

Тряхнув темными цыганскими локонами, красотка расхохоталась в голос и вдруг, быстро прижавшись к Бутурлину, чмокнула его в щеку:

— Ну, не обижайся, ладно? Просто ты такой… такой видный мужчина и вот… Выглядишь так, как будто из дальней деревни приехал дрова купить!

— Да дров-то в деревнях хватает, милая!

— Ну, значит — козу продать. Не важно, — безапелляционно завила Марго. — Тебе надо вот… вот темно-голубой бархатный полукафтан… или камзольчик — короткий, очень короткий, и с короткими же рукавами, так, чтоб видна была сорочка… а сорочка обязательно должна быть шелковая, шикарная, дорогая! И по всему камзолу такие мелкие жемчужные пуговицы. Далее — широкие штаны… без всяких вырезов, буфов. Длинные шерстяные чулки, подвязки… туфли с блестящими пряжками, а лучше — с шелковыми бантами. Да-да, с бантами, такими огромными, такими… И — красные каблуки! Шик!

Выслушав все, Бутурлин все же обиделся:

— Ну, уж ты скажешь! Красные-то каблуки у нас только девки носят.

— Ой, да ла-адно! — презрительно хмыкнув, красотка замахала руками. — Будто я не видала, как дворяне русские одеваются — как павлины все! Да еще и шубу летом напялят… и этот, как его, с длиннющими рукавами кафтан…

— Ферязь!

— Вот-вот! Скажешь, удобно?

— Ха!

— Вот и говорю — ха! — девчонка уперла руки в бока, раскраснелась. Ах, как она была сейчас хороша! Эти щечки, локоны, глазки горящие… Чертовка! Как есть — чертовка. Грех, грех… едва отмолить. С другой стороны, и «поганое» немецкое платье носить — грех, так что уж — одним больше, одним меньше. Потом — скопом — отмолятся.

— Вот прическу твою возьмем, — распаляясь, продолжала Марго. — Ну, кто сейчас так ходит? Только какие-нибудь лесные жители, лешие, как у вас говорят.

Бутурлин невольно попятился:

— А с прической-то что не так?

— Все не так! Ее у тебя нет просто. Обкорнался, черт-те как — и все. Бородища еще…

— Не такая уж и большая… Не видала ты бород! — вспомнив князя-воеводу Потемкина, невольно улыбнулся Никита. Вот там уж борода так борода! Всем бородам бородища! И шубу князь носит, и ферязь… И при всем при том — человек дельный, без всякого чванства! Не то что иные…

— Бороду надо сбрить — абсолютно! И усы… — красотка сделала вид, что клацает воображаемыми ножницами. — Подстричь. Да помоднее. Оставить так вот… стрелочками, ага… Шевелюру же надобно отрастить! Желательно потом и завить, и осветлить… Хотя сойдет и парик. Только что с ним не особо удобно. Но привыкнешь.

— Парик? — не на шутку изумился лоцман. — Это вот… из чужих-то волос который?

— Из бараньей шерсти можно.

— Из шерсти… Я что — баран?

— Ой, милый… Уймись! — отскочив в сторону, девушка шутливо погрозила пальцем. — Я просто тебе рассказываю, что и как сейчас носят.

— Ну, хорошо — короткий камзол, шелковая рубаха, туфли с бантами… — молодой человек устало покачал головой. — Но парик! Правду сказать, здесь, в Ниене-то, я мало кого в париках этих видал!

— Ха! В Ниене! — дернув шеей, Марго презрительно скривилась. — Да Ниен, если хочешь знать, точно такая же дыра, как и твой Тихвин! Да и Стокгольм от них не далеко ушел.

— А что ж тогда не дыра? — распалился, в конце концов, и Бутурулин. Обидно ему стало вдруг за родную сторонушку, и даже за Ниен…

— Я сказала бы — Лондон, — устремив глаза в потолок, задумчиво протянула красотка. — Коли б не этот мужлан Кромвель. Говорят, он велел перерезать в Англии всех дворян! И издал строгий указ — чтобы все ходили в черном. Только в черном, без всяких украшений. Вот ужас-то, верно? Вот ведь бедолаги-то! Забитые все…

— Да, пожалуй, — вспомнив ушлого капитана Смита, Никита Петрович хмыкнул. Пресловутый капитан шхуны Джон Смит ведь тоже был англичанин, однако забитым бедолагой не выглядел. Так, может, от Кромвеля и сбежал?

— Нет, не Лондон, — покусав губки, Марго подошла к окну. — Скорее — Мадрид, Париж… Ах, Париж!

— Ты там бывала?

— Пришлось…

Какие чувства испытывал Никита к этой молодой и, несомненно, развратной особе? Ну, конечно же, с любовью они не имели ничего общего, разве что с любовью плотской, той, что от дьявола. Ах, грех, грех… И Марго — грешница, и он, Бутурлин — тоже.

С другой стороны — зачем же так казнить себя? Ну, согрешил, но… Чем Марго хуже другой красавицы — Серафимы? Серафима, к слову сказать, холопка, раба — имущество Никиты Петровича, так что с ней, если уж на то пошло, еще хуже выходило, еще пошлее. Марго хотя бы свободная женщина… и очень даже неплохая, по крайней мере, так молодому человеку казалось, когда он спускался по лестнице, охваченный не ко времени пришедшими думами. Вспомнил вдруг Аннушку — как же без нее-то? Анна Шредер, это же просто ангел, ангел во плоти! Золотисто-каштановые локоны, небесно-голубые глаза, брови чернее спинки жука, тонкие ручки, такая упругая, но еще небольшая, еще толком не развитая, грудь, пленительная улыбка…

Аннушка… Что же, выходит, он ее предал? Бутурлин усмехнулся, подумав вдруг, что некоторые святоши из его знакомых лютеран, верно, так бы и посчитали. Только вот все друзья молодого помещика непременно сочли бы иначе! Ну, подумаешь… Он же тело тешил, не дух, а тело — грешно, по природе грешно и ничего уж с этим не сделаешь. Разве что усовестить свою плоть веригами или плетьми — так Никита ведь не монах. Да и имеет ли кто право судить его? Сказано ведь — не судите, да не судимы будете. Вот и он сам — какое он право имел осуждать ту же Маргариту? Ну, ведь, правду сказать, осуждал, осуждал же… где-то в глубине души.