Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Томпсон Джим - Страница 357

– Твоя жена, Дилли? – спрашивает Мун.

– Сестра, – отвечаю и добавляю: – Она замужем.

– Они с мужем здесь живут?

– Она живет.

– Ясно, – говорит Мун и продолжает: – Послушай, Мэрфи, чего бы тебе не подбрасывать Дилли туда и обратно? Это почти по пути. А ты бы подкидывал ему на бензин, а, Дилли?

– Я в только рад был, – говорю. – Не знаю, сколько ты считаешь нужным, ну, скажем, доллар в неделю, идет, Мэрфи?

– По рукам, – отвечает Мэрфи.

– Только не подумай, что я навязываюсь...

– Да нормально, Дилли, – кивает Мэрфи, и они отъезжают.

Все как нельзя лучше. Мэрфи не из говорливых. Я хочу сказать, что он всю дорогу сидит словно в рот воды набрав. Все, что я узнал от него, – это что он пришел на завод чертежником и что раньше был борцом-легковесом; еще он рассказал мне историю о том, как Мун добивался увольнения. В общем, он парень с приветом и явно предпочел бы, чтобы его оставили в покое, да и сам нос в чужие дела особенно не сует. Хотя, может, это мое воображение. Вечно я придумываю себе людей и приписываю им то, чего нет на самом деле. За мной такое водится. Но долго ли коротко, а я теперь езжу, и вообще все стало получше. Эти вскарабкивания на холм начисто выматывали меня. Что толку лишний раз говорить о том, что я болен; ничего в этом нового нет, да и чем тут поможешь – лучше мне, во всяком случае, не стало. По утрам вроде ничего, а где-то к часу тело становится свинцовым и до полчетвертого мне приходится держать себя в руках, чтоб не рухнуть на пол и не отключиться. Не то чтобы меня в сон клонило; такого уже давно не было. Просто, хоть убей, надо передохнуть.

Глава 14

Роберта последние дней десять очень внимательна ко мне. Кто знает – может, оттого, что другого выхода для разрядки у нее нет, может, это как-то связано с моим самочувствием и невозможностью писать; но я отклоняюсь. Я начал рассказывать о Шеннон.

Сегодня суббота, и я собрался сходить в библиотеку, просмотреть кое-какие книжки по синькам. Ну сообщил я, как водится, домашним о своих планах, и все – мама, Роберта и Фрэнки – начали обсуждать и сошлись на том, что мне надо идти. Вообще, это что-то невообразимое – такие обсуждения любого моего шага вроде похода в аптеку за пачкой сигарет. Не то чтобы они не хотели, чтоб я куда-нибудь ходил; просто их хлебом не корми – дай обсудить. А если я свалю до окончания дискуссии, я всех оскорблю до глубины души. Чистый дурдом, но все так и есть. Если я уйду не дождавшись окончания дебатов, когда вернусь, выяснится, что маме, оказывается, позарез нужна была катушка черных ниток номер пятьдесят («Но, конечно, не идти же снова»); либо Роберта хотела пройтись со мной, если б я хоть минутку подождал, пока она причешется («Подумаешь, я и так всю неделю в четырех стенах, еще один вечер не убьет меня»); либо Фрэнки вспомнит, что, подожди я до пяти минут девятого, можно было бы пропустить кварту пива задарма с ее дружками («Я помню, что все хотела чего-то сказать тебе, Джимми»). Мне всегда – по крайней мере, последние пару лет – приходилось расписывать Роберте свой маршрут во всех подробностях и по минутам, стоило мне куда-нибудь собраться. Это сверх и помимо всех общих обсуждений.

Но сейчас они решили, что я могу идти на все четыре стороны, так что я привел себя в порядок, чтобы смотаться сразу после ужина. Если в субботу не попадешь в библиотеку пораньше, потом придется долго ждать, не говоря уж о том, что я боялся, что, если я не уберусь из дома вовремя, найдется что-нибудь такое, из-за чего я вообще не выберусь.

Джо была на улице, она, как обычно, ставила там с малышней свою очередную пьеску – у нее всегда был целый выводок для репетиций – и прибежала домой к концу ужина. Роберта от этого завелась; она и так была на пределе из-за Мака и Шеннон, которые мрачно отказались есть и сидели рядышком на своих стульчиках, безмолвные и застывшие как статуи. Прежде чем усесться за стол, Джо схватила меня за руку и похлопала по плечу.

– Ты как картинка, па. Собрался куда-то?

– Да вот думаю сходить в библиотеку.

– Кстати, Джимми, не забудь принести мне какой-нибудь романчик, ладно? Что-нибудь поинтереснее, ну, сам знаешь.

– Ладно, – говорю.

Роберта бросает взгляд на Джо, и ноздри у нее начинают подрагивать.

– Ты чего ржешь? Что я такого смешного сказала?

– Что ты, мама, с чего ты взяла? – отвечает Джо с невинным видом. – Можно мне с папой в библиотеку?

– Нет, нельзя. Зачем тебе туда?

– Мне там одна книжка нужна. О елизаветинских модах. Я не вру, мама. Мне действительно нужно.

– Папа принесет тебе.

– Но я названия не помню. Не знаю, как ему объяснить. Мне бы надо пойти и поискать самой.

Роберта сидит с набитым ртом, Джо с беспокойством ждет ответа.

– Так можно, ма?

– Ты катехизис выучила?

– Конечно!

– Джо?

– Но я же сказала, что выучила.

– Да ладно, Роберта, пусть идет, – вмешиваюсь я. – Что тут такого?

– Она пойдет, как только ответит мне катехизис.

Джо вспыхивает:

– Прямо сейчас, мама? Я не хочу есть. Можешь послушать...

– Я послушаю, когда я решу, и ни минутой раньше. Ты здесь не хозяйка.

– Да пусть идет, дорогая, – снова вмешиваюсь я. – Перескажет катехизис, когда вернется.

– Брось ты, Роберта, – вступает Фрэнки. – Они уйдут, а мы с тобой прогуляемся и выпьем колу.

Роберта ничего не отвечает.

– Извини, Джо, – говорю я, – но мне надо идти, как только я доем. Сходишь как-нибудь в другой раз.

– Мне надо сегодня, – говорит Джо. – Ты должен сказать маме, что мне надо.

Конечно должен. Она права. Но... Роберта кладет вилку.

– Джо Диллон. Еще одно слово, и ты у меня мигом полетишь в постель.

Джо вскакивает и хочет выбраться из-за стола.

– Извинись, – вспыхивает Роберта.

– Ты не велела мне говорить.

– Джо! Ты что, нарочно пытаешься вывести меня из себя?

– Нет, мама. Извини.

Она бросает на меня загадочный взгляд, который я не могу объяснить, но который, как я теперь понимаю, означает извинение за то, что произойдет дальше. Затем она уходит в спальню. Когда она возвращается, на ней домашний халатик, а что она сделала со своими волосами и физиономией! Вот так так! Она вся в румянах, губы покрашены, на голове бигуди; но этого мало! Главное, как она выступала, это выражение лица! Она на добрых десять лет старше, хоть и того же росточка. Это вылитая Роберта. Эдакой павой она подходит к дивану, берет подушки и кидает их на пол.

– Это что еще за фокусы? – вытаращила на нее глаза Роберта.

– Хочу полежать, – заявляет Джо, как ни в чем не бывало глядя на нее. – Разве лежать на полу запрещено, а, мам? Тебе же нравится лежать на полу, а, мам?

– Вот что, милая, – говорит Роберта. – Немедленно положи все на место, сейчас же.

Джо ложится на подушки спиной, задрав колени, халатик распахивается, и всем видно, что под ним ничего нет.

– Джо, – говорит Роберта, но не столь резко. – Не кажется тебе, что... надо бы надеть трусики?

– У-у-у, – мычит Джо, закрыв глаза и раскачиваясь всем телом. – У-у-у... а-а-а... о-о-о... м-м-м.

– Джо, – вмешиваюсь я.

А Роберта:

– Джо, немедленно встань!

Джо не встает. Она прекрасно понимает, что за этот акт возмездия придется дорого заплатить, и ей хочется хотя бы насладиться им сполна. Физиономия Роберты становится пунцовой, ее всю колотит, так что стул ходуном ходит. Мама делает вид, что смотрит в тарелку. Фрэнки прячется за страницу газеты и еле сдерживается от хохота.

А Джо – Джо-Роберта – продолжает. Как зачарованный, слабея от стыда, я слежу за заключительной частью спектакля; думая о тайном подглядывании и размышлениях о виденном, лежащих в основе сюжета; об ужасе выращивания детей в нищете и ненависти; о той отвратительной насмешке, в которую превратилось для Джо то, что должно было бы стать прекрасным и сладостным.

Она вся изогнулась спиной на подушках, попа вверх, пятки прижаты к бедрам. И тут Роберта взрывается. Она хватает Джо за волосы, тащит и с силой швыряет об стенку. Извергая проклятия, она бьет, колотит и шлепает, шлепает ее.