Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Томпсон Джим - Страница 430

— Ты не хочешь жениться на мне, да, Лу?

— Сомневаюсь, что сейчас подходящее время для этого.

— Ты совсем не хочешь жениться на мне.

— Я этого не говорил.

Она молчала несколько минут, однако выражение ее лица было красноречивее слов. Я увидел, что она прищурилась, на ее губах появилась презрительная усмешка, и понял, о чем она думает. Я даже знал, какими словами она скажет мне все это.

— Боюсь, Лу, ты все же должен жениться на мне. Должен, соображаешь?

— Нет, — сказал я. — Не должен. Ты не беременна, Эми. Ты никогда не спала с другим мужчиной, а от меня ты не залетала.

— Считаешь, что я вру?

— Уж такое впечатление создается, — ответил я. — Ты не смогла бы забеременеть от меня, даже если бы мы этого хотели. Я стерильный.

— Ты?!

— Стерильный — это то же, что и бесплодный. Мне сделали вазектомию.

— Тогда почему мы всегда так… почему ты обычно?..

Я пожал плечами.

— Просто не хотелось ничего объяснять. Вернемся к теме. Как бы то ни было, ты не беременна.

— Я не понимаю, — проговорила она, хмурясь. Ее совсем не волновало то, что я поймал ее на вранье. — Это сделал твой отец? Зачем, Лу?

— У меня было сильное переутомление, я был нервным, и он решил…

— Да ничего подобного! Никогда у тебя этого не было!

— Ну а он решил, что есть.

— Он решил! Он совершил жуткую вещь — сделал тебя таким, что у нас никогда не будет детей, — просто потому, что что-то решил! Ужас! Меня тошнит!.. Когда это случилось, Лу?

— Какая разница? — сказал я. — Да я-то и не помню. Давно.

Я сожалел о том, что не промолчал, когда разуверял ее в том, что она беременна. А давать задний ход нельзя. Она поймет, что я врал, и станет еще более подозрительной.

Я улыбнулся ей и погладил ее по животу. Потом сжал грудь, а затем медленно повел руку вверх, пока она не остановилась у ее горла.

— В чем дело? — спросил я. — Почему на нашем маленьком личике появились хмурые складочки?

Она ничего не сказала. И не улыбнулась в ответ. Она лежала и смотрела на меня, взглядом давая мне понять, что я собой представляю. В одном задача стала для нее более сложной, а в другом — менее. Ответ готов был вырваться наружу и в то же время не сформировался — пока. Потому что на его пути стоял я.

Ответ никак не вязался со сложившимся у нее образом мягкого, дружелюбного, покладистого Лу Форда.

— Думаю, — наконец проговорила она, — мне лучше пойти домой.

— Возможно, так будет лучше, — согласился я. — Скоро рассвет.

— Завтра увидимся? Я имею в виду, сегодня.

— Знаешь, суббота для меня очень трудный день, — ответил я. — Давай в воскресенье вместе сходим в церковь или пообедаем…

— Но ты работаешь в воскресенье ночью.

— Верно, детка. Я пообещал помочь одному парню и даже не знаю, как от этого отказаться.

— Ясно. А тебе никогда не приходило в голову подумать обо мне, когда ты строишь свои планы? Конечно же, нет! Я для тебя ничего не значу.

— Наверняка в воскресенье я быстро освобожусь, — сказал я. — Не позже одиннадцати. Почему бы тебе не прийти сюда и не подождать меня, как сегодня? Я был бы счастлив до смерти.

Ее глаза блеснули, однако она не разразилась новой лекцией, как должна была бы. Она жестом показала мне, чтобы я пропустил ее, поднялась и начала одеваться.

— Я чертовски сожалею, детка, — сказал я.

— Сожалеешь? — Она через голову натянула платье, разгладила его на бедрах и застегнула воротник. Встав сначала на одну ногу, потом на другую, она надела туфли-лодочки. Я поднялся, помог ей надеть плащ и расправил его на плечах.

Оставаясь в кольце моих рук, она повернулась лицом ко мне.

— Ладно, Лу, — сухо проговорила она. — Сегодня мы эту тему обсуждать не будем. Но в воскресенье у нас состоится долгий разговор. Ты объяснишь мне, почему ты так вел себя в последние месяцы. И никакой лжи или уверток. Понял?

— Мэм, мисс Стентон, — сказал я. — Да, мэм.

— Отлично, — кивнула она, — значит, решено. А теперь советую тебе либо одеться, либо забраться в постель, иначе ты простудишься.

5

В тот день, в воскресенье, дел у меня оказалось по горло. Так как выплатили зарплату — была середина месяца, — в городе было много пьяных, а пьяные — значит, драки. Все мы, помощники шерифа, два констебля и шериф Мейплз, выбивались из сил, пытаясь держать ситуацию под контролем.

У меня редко возникают проблемы с пьяными.

Отец учил меня, что они до чертиков обидчивы и еще более нервны, и, если не злить и не пугать их, они становятся самыми покладистыми людьми в мире. Нельзя орать на пьяного, говорил он, потому что бедняга уже сам наорался до хрипоты. Нельзя вынимать при нем пистолет или бить его, так как он подумает, что его жизнь в опасности, и будет действовать соответственно.

Поэтому я просто ходил по городу, доброжелательный и дружелюбный, и, когда мог, отводил пьяных домой, а не в тюрьму. И они, и я оставались целы и невредимы. Однако на все это требовалось время. С полудня, когда я вышел на дежурство, до одиннадцати я не присел ни на минуту и не смог выпить даже чашку кофе. Около полуночи, когда я уже почти закончил смену, шериф Мейплз поручил мне одно из тех особых заданий, которые обычно приберегал для меня.

Один мексиканец, рабочий с «трубы», накурился марихуаны и до смерти забил другого мексиканца. Мужики повязали его и приволокли в участок, тем самым приведя его буквально в неистовство, и теперь, обкуренный и злой, он превратился в настоящего дикаря. Им удалось запереть его в одной из «тихих» камер, но, судя по тому, как тот буйствовал, он намеревался выбраться или погибнуть при попытке выбраться.

— Я не смогу обращаться с этим сумасшедшим мексиканцем так, как нам следует, — мрачно проговорил шериф Боб. — Тем более в деле об убийстве. Если я не ошибаюсь, мы уже дали тому крючкотвору-адвокату достаточно поводов, чтобы обвинить нас в применении допроса третьей степени.

— Посмотрю, что можно сделать, — сказал я.

Я прошел в камеру и пробыл там три часа, причем все это время трудился не покладая рук. Мексиканец набросился на меня прежде, чем я успел закрыть дверь. Я заломил руки ему за спину и держал, пока он бился и вырывался. Потом я отпустил его, и он снова бросился на меня. Я снова заломил ему руки и снова отпустил. Так все и продолжалось до бесконечности.

Я ни разу не ударил его ни рукой, ни ногой. Я следил за тем, чтобы в схватке он не причинил себе вреда. Я просто выматывал его, капля за каплей, и, когда он немного утих и обрел способность слушать, я заговорил. Практически все в нашем округе знают мексиканцев, но я знаю их лучше большинства. Я говорил и говорил, чувствуя, что парень успокаивается, и одновременно удивляясь самому себе.

Этот мексиканец был беззащитен в той степени, в какой может быть беззащитен человек. Он был одурманен «травкой» и доведен до безумия. Его уже и так хорошо избили, поэтому несколько лишних кровоподтеков никто не заметил бы. С тем бродягой я рисковал гораздо больше. Бродяга мог создать мне проблемы. А этот мексиканец да наедине со мной в камере — не мог.

И все же я пальцем его не тронул. Я никогда не бил заключенных — тех, кого можно бить безнаказанно. У меня не было ни малейшего желания. Эта особенность принесла мне особую славу, и я, возможно, не хотел порочить свою репутацию. Или, вероятно, я подсознательно считал, что нахожусь по ту же сторону барьера, что и заключенные. Как бы то ни было, я не причинил ему вреда. Не хотел, и очень скоро у меня отпадет стремление вообще кому-либо причинять вред. Я избавлюсь от него, и с этим будет покончено навсегда.

Через три часа, как я сказал, у мексиканца появилось желание вести себя хорошо. Я вернул ему одежду, принес одеяло, позволил выкурить сигарету и уложил. Когда я собирался выходить, шериф Мейплз заглянул в камеру и удивленно покачал головой.

— Не представляю, Лу, как тебе это удалось, — изумился он. — Черт побери, откуда у тебя берется терпение?