Стигма - Дум Эрин - Страница 18

– Я выбрала вечернее время, чтобы тебе позвонить. Подумала, ты будешь посвободнее.

Я отключилась от внешних шумов и сосредоточилась на звуке ее голоса – чистого, яркого и нежного, как вода в горном источнике. Я пила его осторожно, маленькими глоточками, как безумно любимый яд.

– Наверное, зря я позвонила в такое время…

– Нет, – сразу прошептала я.

Сердце колотилось, но я старалась выровнять дыхание, чтобы она не услышала, как я волнуюсь. Во мне бурлили сильнейшие эмоции, приятные и болезненные одновременно. Они все разом завибрировали, когда мама выдохнула:

– Фух, слава богу. Они здесь такие строгие. Только сегодня разрешили позвонить. – Она поднесла телефон ближе ко рту, чтобы я лучше ее слышала. – Ты где? У тебя все в порядке?

– Да. – Я старалась отвечать искренне, чтобы она мне поверила. Только бы она не переживала за меня. Ни в коем случае нельзя отвлекать ее от цели, к которой она шла. Все мои трудности и проблемы сейчас не важны.

– Я все время думаю о тебе.

Пока я слушала ее, поняла, что прожила целую неделю в боязливом ожидании этого момента, целую неделю, в течение которой я ничего о ней не знала и постоянно задавалась вопросом, в порядке ли она, и вспоминала ее полные тоски глаза, умоляющие не оставлять ее там.

Меня охватывала дрожь, к горлу подкатывала тошнота. Мучительное ожидание звонка и страх перед ним спутывались в клубок при одной мысли, что скоро я услышу ее – или не услышу. Но мама позвонила. И в ее голосе не было ни злости, ни гнева.

– Я скучаю по тебе, – сказала она шепотом.

Что-то внутри меня грозилось расколоться, но я собрала сердце в кулак, и оно с визгом заскрипело. Молоточки, валики и колесики музыкальной шкатулки в моей груди медленно пришли в движение, заиграв очень нежную, трогательную мелодию.

– Я тоже, – просипела я.

– Ты даже не представляешь, как сильно мне хотелось тебе позвонить.

Я сглотнула. Опустив глаза в пол, я представляла маму, ее белые руки и шелковистую кожу, маму – красивую, как цапля на озере, и такую же одинокую.

– Мама, со мной все в порядке. Правда, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, – я в Филадельфии.

– В Филадельфии?

Я почувствовала, как от удивления ее мягкий голос словно бы пробудился, как вот-вот готовый распуститься бутон цветка.

– Ты серьезно?

– Ага.

– И как там?

– Здесь все как раньше, – ответила я, хотя на самом деле не знала, как здесь все было раньше, потому что давно растеряла свои детские впечатления о Филадельфии. Я была слишком маленькой, чтобы запомнить подробности нашей поездки, но если у меня и осталось яркое воспоминание об этом городе, то это улыбка моей мамы. – Хотя, наверное, город стал более хаотичным.

Она тихо засмеялась, и ее смех серебряными колокольчиками прозвенел у меня в голове, а по груди разлилось тепло.

– Не могу в это поверить.

Мамин голос продолжал наливаться соками, чистый и спокойный, какой я и не надеялась услышать. Ужас где-то в глубине меня пульсировал, как ссадина, задетая сладостной мелодией ее голоса.

– Я как сейчас вижу реку и статую Рокки Бальбоа с поднятыми руками. Ты ужасно хотела сфотографироваться рядом с ним, помнишь? Пришлось согласиться. – Послышался тихий, почти нервный смех. – А на южной окраине города еще стоят те радужные почтовые ящики? Они были такие милые, тебе очень нравились.

– Мама, – перебила я, – я нашла работу.

Эхо прозвучавших маминых слов медленно рассеивалось в эфире, пока не исчезло. Я вслушивалась в мертвую тишину, ожидая, что мама что-нибудь скажет. Горло перехватило.

– Да ты что, неужели?

– Я работаю барменшей, – пробормотала я, карябая указательным пальцем ладонь, как делала всякий раз, когда нервничала, – в основном по ночам. Но я нашла хорошую квартиру, она не очень близко от работы, но зато в безопасном районе. Она тебе понравится, – продолжала я, слыша, как она молчит. – Она очень светлая. А перед окном стоит красивый диван верблюжьего цвета.

Она по-прежнему молчала.

Я отдала бы все, чтобы облегчить тяжесть этого момента, но ее молчание глодало мои уши, потом мое сердце и, наконец, мои кости. Страх взял горло в тиски, мне стало плохо. Я знала, о чем кричит ее молчание.

Мы были вместе так долго, что разлука стала для нас катастрофой. Я никогда не забуду момент расставания, и всю жизнь буду помнить, что явилось его причиной. Но теперь я не только справлялась без нее, но и, похоже, сдерживала свое обещание.

И она это поняла.

Вдруг на фоне раздался голос. Ей что-то вежливо сказали. «Это моя дочь!» – резким тоном ответила кому-то мама. В ее мягком голосе появились стальные ноты, он звучал неузнаваемо. «В конце концов, могу я поговорить со своей дочерью хотя бы несколько минут?! Я хочу убедиться, что с ней все в порядке!» Ответных слов я не разобрала. Мама вернулась ко мне после долгой паузы, и я все поняла.

– Мне надо идти.

Сердце сжалось от глухих ударов. Я даже не спросила, как она. Я так хотела спросить, как она себя чувствует, все ли в порядке, но больше всего на свете боялась услышать ответ. Этот страх парализовал меня.

– Я позвоню тебе, как только мне разрешат, хорошо?

– Хорошо, – ответила я тихо.

– Будь осторожна, береги себя.

Я подождала, пока она первая прервет звонок. Держала телефон у уха, пока связь не оборвалась и я не осталась наедине со своими невысказанными словами.

Я вернулась в квартиру за несколько часов до рассвета. До своего этажа добралась в полной тишине, опустив голову, держа в руках пакет с продуктами из круглосуточного супермаркета. Я чувствовала усталость, но не физическую – мне на грудь будто повесили свинцовый груз.

Двери лифта открылись на четырнадцатом этаже. Я еще не отошла от маминого звонка, мое сердце покрылось синяками, а мысли улетели куда-то на другую планету. Идя по коридору, я чуть не столкнулась с кем-то идущим мне навстречу.

Это была старушка. Маленькая, полноватая, с серебристо-желтыми волосами и с очками-полумесяцами, висевшими у нее на груди на цепочке из бисера. Я впервые встретила кого-то в этом доме, но не ожидала, что это произойдет посреди ночи.

– Ой, простите… – еле слышно пробормотала я.

– Ничего страшного. – В отличие от меня старушка улыбнулась, причем довольно приветливо, ничуть не смущенная моей невежливостью.

Она шла со стороны моей квартиры, но рядом с моей была только одна дверь. Эта пожилая леди – моя соседка? Не слишком ли поздно для прогулок по коридору?

– Доброй ночи, – попрощалась она со мной и пошла дальше.

Я заметила, что на ногах у нее носки и тапочки. И нахмурилась, наблюдая, как она засеменила маленькими шажками и свернула за угол к лифту. Его металлические двери открылись и закрылись. Она что, пошла гулять в тапках и без верхней одежды?

Ничего себе…

Я покачала головой, отказавшись от попыток что-либо понять. Странноватая пожилая леди могла ходить, как ей вздумается, тем более что она казалась вполне вменяемой. В общем, не моя забота.

Войдя в квартиру, я включила свет, положила пакет на кухонную стойку и огляделась вокруг. Обстановка уютная, гостеприимная. Запах чистоты, красивая старая мебель, огоньки города за окном…

Будь квартира моей, на полках стояли бы вазы с засушенными цветами, на стенах висели бы постеры старых фильмов-нуар, тут и там лежали бы стопки недочитанных книг и обязательно стояла лампа, проецирующая на потолок разные фигурки, как в комнатах у детей, которые боятся темноты, или у взрослых, не переставших любить ночники.

Впрочем, у меня нет времени на подобные глупости. Я даже не знала, долго ли здесь пробуду, и уж точно не собиралась тратить деньги на всякие пустяки. Но сегодня ночью я почувствовала прилив ностальгии, еще более мучительной, чем обычно, словно что-то застряло между костями и продолжало грызть меня изнутри.

Может, поэтому я и купила кактус.

Я достала его из пакета и поставила на полку у окна. Парень-продавец сказал, что, если я буду правильно ухаживать за этим суккулентом, на нем может появиться цветочек.