Навола - Бачигалупи Паоло - Страница 108

— В таком случае, поскольку милосердие есть добродетель Амо, эта Каллендра проявит милосердие. Подойдите ко мне, Давико ди Регулаи да Навола, и поклянитесь в верности. Поклянитесь в верности перед всеми.

Джованни помог мне встать и провел через ротонду. Я чувствовал на себе глаза Каллендры, потом ощутил запахи гвоздики и жевательного листа, который любил калларино, и понял, что мы рядом. Никогда прежде я не ассоциировал с этим запахом калларино, однако теперь понял, что он всегда так пах. Столько всего я прежде не замечал.

— Встань на колени, — прошептал Джованни.

Опускаясь на колени, я услышал встревоженный шорох шелка, будто Каллендру привело в замешательство это унижение Регулаи. Будто люди не могли поверить глазам. Будто они могли понять расправу над нами, но это унижение было чем-то иным, чем-то противоестественным. Я услышал скрип сапог калларино. Почувствовал, как он стоит надо мной, глядя на мое несчастье, наслаждаясь им.

— Хотите что-то сказать? — спросил калларино.

— Я хочу поклясться в верности, — прохрипел я.

Слова на вкус напоминали дерьмо.

— Громче. Вас должна услышать вся Каллендра.

Я прочистил горло.

— Я хочу поклясться в верности!

— Хорошо. Теперь покажите мне.

Покорный, как пес, я слепо нащупал дрожащими пальцами его сапоги. Низко склонился и прижался губами к коже. Она воняла навозом, и я преисполнился уверенности, что он специально прошелся по грязи, прежде чем явиться сюда.

— Продолжайте. — В голосе калларино слышалась насмешка. — Пометьте свои щеки, ди Регулаи.

Зрители не шевелились. Огромный зал погрузился в молчание.

Позже Джованни сказал, что видеть меня, распростертого перед калларино, было все равно что видеть конец эпохи; словно вазу Наволы швырнули на землю и ее осколки разлетелись во все стороны, хаотично, непоправимо. То, что прежде было Наволой, в это мгновение стало прошлым. Убить меня — это одно, но унизить архиномо ди Регулаи — совсем другое.

Это был конец нашей семьи. Конец Наволы. Конец всей истории.

Я приложился щеками к измазанным дерьмом сапогам. Они воняли, и я подавил рвотный позыв, но поклялся в верности калларино и Каллендре перед лицом Амо и всех собравшихся. Архиномо и вианомо смотрели снизу и с высоких галерей. Я смутно слышал, как Гарагаццо произносит молитвы на амонезе ансенс, признавая клятвы и обязательства. Самое демонстративное помечание щек, что когда-либо происходило.

Наконец дело было сделано. Каллендра словно вновь обрела способность дышать. Меня обдало волной фырканья, шепота и неловких смешков.

Вы видели? Вы видели?

Я был выжатым, словно тряпка. Внутри осталась только пустота, страшная усталость. Казалось, конечности лишились костей; хотелось просто рухнуть. Но было и облегчение: спетакколо калларино завершился. Моя роль сыграна. Калларино одержал победу. Со мной покончено.

Все это было исполнено мастерски. Калларино угомонил тех, кто мог поддерживать мою семью; он превратил меня в своего пса — и гарантировал, что наше состояние попадет к нему руки. Просто убить нас — это было бы успехом для многих игроков наволанской политики. Но то, что случилось с нами, было игрой высочайшего уровня.

Не прибегнул ли он к советам Мерио? Или, быть может, мерайца Делламона? Я сомневался, что все это придумал сам калларино. Он слишком глуп.

Однако это едва ли имело значение. Пьеса сыграна, и, как и предсказывал Джованни, в ней каждому из нас была отведена своя роль.

И теперь от меня осталась лишь оболочка. Все мои эмоции погасли. Печаль. Стыд. Даже гнев из-за предательства потух, превратился в уголь...

В мои мысли вторгся голос калларино, масленый, недобрый.

— Эта ваша клятва, — сказал он. — Должен ли я ей верить?

Я попытался очистить изнуренный разум.

— Я не понимаю, господин.

— Най?

К своему ужасу, я услышал, как он принялся вышагивать вокруг меня, размеренно и неторопливо.

— Ваш отец держал слово, — задумчиво произнес он. — Держал все свои обязательства.

Речь сочилась ядовитым удовольствием. Я пытался следить за движениями калларино, за его голосом и шагами.

— Этот человек знал обязательствам цену. — Шаги умолкли прямо за моей спиной. — Он их собирал, помните?

Волосы у меня на затылке встали дыбом.

— Да.

Внезапно он оказался рядом, его губы прижались к моему уху:

— Почему я должен верить дерьму на твоих щеках?

Я отпрянул.

— Я...

Я попытался различить, что происходит вокруг, понять, какую игру затеял калларино, однако моего слуха было недостаточно. Меня словно завернули в черный боррагезский бархат, приглушив весь мир, сделав его неразборчивым, но он оставался достаточно реальным, чтобы ужалить. Я не мог понять, откуда исходит угроза.

— Я...

— Он поклялся, — вмешался Джованни. — Этого достаточно, господин калларино. — Он поклялся. Все тому свидетели.

— Най! — Калларино топнул сапогом рядом со мной, заставив меня подпрыгнуть. — Этого недостаточно! Совсем недостаточно! Я по-прежнему чую коварные интриги Регулаи!

Я понял, что он играет на публику. Его голос был обращен не ко мне и не к Джованни, а к собравшимся. Меня захлестнуло ужасное предчувствие.

— Как мне обеспечить свободу моего города? — воскликнул калларино. — Я спрашиваю всех вас, как нам доверять этому псу, который уже пытался нас укусить? Нам нужны гарантии!

Похолодев, я вспомнил скандирующую толпу перед Каллендрой.

Мортис! Мортис! Мортис!..

— Най, друзья мои, — продолжал калларино. — Я знаю, о чем вы думаете. Не о смерти. Смерть не учит. Голова на пике ничему не учит, как напомнила нам прекрасная архиномо Фурия. Такое в его духе. — Он пнул меня. — В духе тех, кто вывешивает трупы в окнах палаццо. Но это ничему не учит. А я скажу всем вам: участь этого предателя должна стать уроком. Я вижу порезы на его щеках, но они заживут. Вижу грязь на его щеках, но она смоется. И со временем человек может забыть свои клятвы. Может счесть их старыми и ненужными. Этого не должно произойти. Этот человек не должен забыть. Мы позаботимся о том, чтобы никто не забыл! Никто в этой Каллендре! Никто в Наволе! Никто на всем Крючке! Все должны помнить до конца времен, что Регулаи больше нет. Грязь и шрамы мимолетны, но его клятва будет вечной. В этом я вам клянусь как калларино! Этот пес Регулаи будет служить Наволе. Сегодня мы сделаем его своим!

Я слышал протесты Джованни и ликование марионеток калларино. Руки схватили меня, солдаты в лязгающей броне заставили подняться на ноги. Звякнули железные кандалы на моих запястьях.

— Раздеть его! — приказал калларино.

Конечно, я сопротивлялся, но тщетно. Они рвали мою одежду, швыряя меня туда-сюда, взрезая швы. Рубашка лопнула на спине, я ощутил кожей холодный воздух. Брюки срезали с бедер, оцарапав ноги чем-то острым, и внезапно я остался нагим и дрожащим у всех на виду. Я инстинктивно съежился, прикрывая пах. Вокруг зашелестели голоса, и я почти обрадовался тому, что слеп и не вижу лиц. Не вижу лиц тех, кто видит меня.

— Смотрите на него! — провозгласил калларино. — Смотрите на этого предателя! Сейчас вы увидите, как мы исправим это коварное дитя Скуро. Смотрите, и пусть ни один наволанец не скажет, будто не знает, какая участь грозит тому, кто станет замышлять против нашего города. Шрамы заживут, грязь смоется, но его щеки никогда больше не станут чистыми. Заклеймить его! Пометить тремя-и-тремя!

Собравшиеся ахнули.

Может показаться странным, что архиномо были потрясены упоминанием трех-и-трех, хотя не возражали против требований обезглавить, повесить или четвертовать меня. Но в каждой стране и в каждом городе есть свои табу, и отдать архиномо в рабство... что ж, до этого не додумались даже самые злобные враги моего отца.

— Пометьте его хорошенько! Пометьте глубоко! Пусть урок Регулаи заставит всех трепетать!

Я попытался убежать, но, слепой и скованный, сразу споткнулся и с силой ударился о мрамор. Меня опять подняли. Сильные мужчины сыпали проклятьями, когда я с ними дрался. Они связали меня. А потом я почувствовал запах. Сернистый дым. Горящие угли. Я услышал скрип железа по мрамору и ощутил жар горящего передо мной огня. Вонь усилилась — вонь Скуро, характерная для мест, где держат рабов. Для мест, которых полно по всему миру.