Аксиомы, леммы, теоремы. Стихотворения, баллады, переводы - Клугер Даниэль Мусеевич - Страница 25

Мутна, словно небо, вода,

Поет она дьявольским ладом...

Но тянет и тянет туда —

К огням, площадям и парадам...

Вокзала невнятная речь.

Невнятная сцена прощанья.

Не будет ни писем, ни встреч,

Не стоит давать обещанья.

Под небом глубоким едва ль

Он будет вздыхать по Берлину.

А ветер уносится вдаль

Навеки — в страну Палестину.

А марши в Берлине гремят

И рев оглушает трибуны.

И факелы ночью дымят,

Зигзагами — молнии-руны.

Мутна, словно небо, вода,

Поет она дьявольским ладом...

И тянется Магда туда —

К речам, площадям и парадам...

Растает прощальная боль,

Прощальная горькая сладость.

Примерить ли новую роль?

Роль старая больше не в радость.

Дождинка, роса ли, слеза —

А память покроет патина.

Он всё еще смотрит в глаза,

Но что ей теперь Палестина?

Ведь марши в Берлине гремят

И рев оглушает трибуны.

И факелы ночью дымят,

Зигзагами — молнии-руны.

Мутна, словно небо, вода,

Поет она дьявольским ладом...

И Магду утянет туда —

К речам, площадям и парадам...

16 июня 1933 года Хаим Арлозоров и его супруга Сима сидели на балконе тель-авивского пансиона «Кэте Дан» (ныне гостиница «Дан»). Когда вокруг них стала собираться толпа зевак, они решили прогуляться вдоль моря...

Тель-авивский медленный фокстрот

Весел и прекрасен, юн и говорлив

Городок у моря, в золотом песке.

Но оставлен ими шумный Тель-Авив,

Он, она — и море... Жилка на виске...

В полумраке тают милые черты...

«Нынче в целом свете только я и ты...»

В темно-синем небе — бледный лунный круг.

Тени, тени, тени наплывают вдруг...

В небе ангел смерти свой заносит нож.

И ужалит пуля — подло, будто ложь.

Море безутешно, море слезы льет.

Гаснут, гаснут звуки, и безлюден мол.

До Берлина ветер вести донесет.

И министру рапорт прилетит на стол:

«Встретили на пляже, всё успели в срок.

Завершили дело в восемь двадцать пять».

Йозеф прячет рапорт в ящик, под замок.

Выпивает рюмку — и ложится спать.

В небе ангел смерти свой заносит нож.

И ужалит пуля — подло, будто ложь.

Поздним утром Магда встала ото сна.

Тяжкие виденья мучали ее.

— Магда, дорогая, что же ты грустна?

Без улыбки смотришь в зеркальце свое?

— Мой супруг, приснился мне сегодня сон:

Выстрел... лужа крови... мертвый человек...

Кто он — я не знаю, мне неведом он.

— Успокойся, Магда. Всё прошло — навек...

Над Берлином ангел занесет свой нож.

Яд с ножа прольется сладкий, будто ложь...

...Меж тем над Европой ткань цивилизации всё тоньше. Она, эта ткань, расползается, словно истлевший саван под грубыми пальцами могильщиков. И в образующиеся дыры врывается потусторонний черный ужас, призванный в наш мир теми самыми маршами, речами, парадами — магическими заклинаниями, неожиданно обретшими силу в двадцатом столетии. Вихрится на улицах городов страшный карнавал, словно «Дикая охота» вырвалась, наконец, из Преисподней — и ткань цивилизации превратилась в лохмотья...

Ночной карнавал

Гуляет непутевая судьба

От двери к двери и от дома к дому.

Кого-то избавляет от горба,

Кому-то дарит странную истому.

За нею вьются призраки гурьбой,

Качаются рессорные кареты.

Опутанные темной ворожбой,

Теряются подростки и поэты.

Над улицей спирали темноты

Вращаются колесами Фортуны.

Уходят музыканты, а шуты

Грохочут в бубны, обрывают струны.

Клубятся облаками над и под

Бессвязные, бессмысленные речи.

И увлекает этот хоровод,

Разлуки предвещая — и невстречи.

А на рассвете гаснут фонари,

И звуки растворяются в тумане,

И в блеске неестественной зари

Куда-то исчезают горожане.

И плавают обрывки чьих-то снов,

Остатки снов, причудливо игравших...

А по дороге ходит Крысолов,

Разыскивая спящих и отставших.