"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Катлас Эдуард - Страница 721

«Просто уточнить: на кой бес мне наблюдать этот кошмар? Зачем этот дурацкий зверь вперся в мой сон? И что это за сны такие, со зверями? Если кто-то полагает, что мне доставляют удовольствие подобные визиты в мой собственный сон, то пускай поскорее оценит всю глубину своего заблуждения и раскается. Не хочу я никаких зверей. Я хочу простых и наивных приключений со счастливым концом. И желательно с красивыми женщинами. Ну, на худой конец, с красивыми животными, предпочтительно семейства кошачьих…» Кратов досадливо поморщился. Зловещий зверь бесспорно принадлежал к семейству кошачьих. Может быть, и была в нем своеобразная брутальная красота, но эстетическому чувству Кратова она была недоступна. Какая-то гадская древняя кошка. С какими-то гадскими клыками размером с добрый турецкий кинжал. И с совершенно неясными намерениями, тоже, очевидно, гадскими. Да чего уж тут неясного? Голодная кошка, явилась в рассуждении чего бы пожрать, а тут на постели – такой шикарный бифштекс…

«Нет. Не желаю быть бифштексом в собственном сне».

Кратов встал, подошел к затемненному окну и наугад потыкал в сенсоры на подоконнике. С третьей попытки окно просветлело. Судя по небольшому количеству людей и техники у стен отеля, имело место быть ранее утро. Или поздний вечер.

На Авалоне никогда не бывало безупречно темной ночи в общечеловеческом понимании. Всегда – сумерки. А потом, мало-помалу, ясный день. Всему причиной был Эмрис – здешнее светило, невообразимых размеров газовый пузырь, с большой натяжкой и с большими спорами отнесенный земными астрономами к семейству «красных сверхгигантов», спектрально никак не красный, а скорее цвета бордо, весьма, судя по всему, старый и весьма прохладный. То есть буквально, во всех смыслах. Эмрис не утруждал себя излишним обогревом нескольких планет, но в то же время и не озаботился их заблаговременным поглощением в свои бездонные недра, каковой поступок с его стороны был бы вполне объясним и предсказуем. Создавалось впечатление, что по причине более чем преклонного возраста и более чем солидных габаритов он вообще не обращал внимания на своих невольных спутников. Как человеку несвойственно задумываться о микробах, что, может быть, роятся и кружатся вокруг него по своим микробьим орбитам. И, не исключено, населенные собственными микробами. Эмрис был настолько велик, что почти никогда не заходил целиком: его бордовый хребет торчал из-за горизонта даже ночью, превращая это время суток в немудреные сумерки между вечером и утром…

Кратов посмотрел на настенные часы. Двенадцать тридцать местного. Все-таки, значит, утро.

«Под утро мне приснился зверь. Он хотел мною закусить. Этот неприятный сон трудно отнести к разряду вещих. Уж я-то знаю, как выглядят вещие сны! И все же – что меня могло так встревожить наяву, осесть в подсознании, чтобы затем обернуться темным клыкастым чудовищем возле моей постели?.. Кстати: неприятно это сознавать, но во сне я валялся без сил и без воли не на каком-то абстрактном ложе в местечке под названием Нетинебудет, а на узкой жестковатой постели в одноместном номере отеля „Камелот“, что на планете Авалон».

Кратов почти заставил себя встать под душ: биологические циклы организма были безнадежно сбиты и вряд ли имели шанс прийти в норму до отлета, в номере было прохладно, а вода в душе была откровенно холодная еще вчера. Словом, ничего так не хотелось, как снова залезть под покрывало и уткнуться носом в подушку. Но там, во сне, его подстерегал зверь, и намерения его были вполне определенны.

3

Продрогший и злой, но окончательно избавившийся от власти кошмара, Кратов оделся, накинул куртку-анорак и вышел в холл. Шаги его тонули в некогда роскошном, а теперь вытоптанном до блиноподобного состояния покрытии.

В воздухе рассеян был запах планеты. Все миры имеют свой особый запах, и для человеческого носа они пахнут однообразно, знакомо. Такова специфика человеческого восприятия, вне Земли вычленяющего из всего спектра впечатлений самое главное, определяющее и уникальное. Для человека только Земля имеет тысячи и тысячи ароматов, все прочие миры – не в счет… Запах Авалона был тяжелым, волглым и гнилостным. Гниль была явно болотной. Будь планета обитаема, аборигены поражались бы ограниченности чутья пришельцев-землян, неспособных отличить все оттенки амбре западного полушария от разнообразия фимиамов восточного. Но аборигенов не было и в помине, а пришельцы были явно не в состоянии оценить всех прелестей местного букета, обозначая его во всем спектре емким термином «вонь». Воздухоочистители отеля работали вовсю, и тут уж ничего нельзя было поделать.

На утонченные натуры из числа вновь прибывших миазмы Авалона оказывали убийственное воздействие. Тот же Мадон темнел лицом, исходил пятнами, подносил к лицу носовой платочек и в конце концов под пустячным предлогом и вовсе убрался на «Тавискарон», где заперся в своей каюте. «Изрядный вонизм…» – неодобрительно промолвил Белоцветов и этим ограничился. «Мы не должны осуждать промысел божий», – сказал Татор без большой уверенности. Что же до Кратова, то он в своей практике нюхивал и не такое, и Авалон был далеко не самым серьезным испытанием для его носа. И то обстоятельство, что газовая оболочка планеты, не самая благоприятная для дыхания, в условиях отсутствия выбора оказывалась достаточно приемлемой для выживания, было для него самым смягчающим. Кратов видел своими глазами: большая часть встреченных им авалонцев носила дыхательные маски, а примерно треть прекрасно обходилась без них. Это означало, что здесь можно работать в достаточно комфортных условиях, а в экстремальной ситуации – эффективно выживать.

В холле под худосочной пониклой пальмой его дожидался инженер Белоцветов, только что сменившийся с вахты и потому наименее занятый из команды «Тавискарона», в компании постояльцев отеля из числа местной ксенологической миссии.

– О, доктор Кратов, – вяловато приветствовал его ксенолог Лев Ветковский. – Вам тоже не спится?

– Отчего же, спится, – сказал Кратов. – Только сны здесь какие-то странные.

– Согласен, – поддакнул Белоцветов. – Но не ждите, что я поведаю всем, что мне приснилось.

– Хотите кофе? – спросил Ветковский.

– Не откажусь… смотря что здесь называется кофе.

Ветковский подал ему дымящуюся чашку.

– Вот это, – сказал он. – Жидкость, имеющая цвет кофе, вкус кофе и запах кофе. Из чего они ее производят, вам знать вовсе ни к чему.

– Сейчас, доктор Кратов, самое время выслушать одну из ваших историй, – оживился Марк Урбанович, тоже ксенолог. – Из тех, что начинаются словами: «А вот в звездной системе такой-то»…

– С удовольствием бы послушал, – сказал Белоцветов. – Что-нибудь, для разнообразия, действительно правдивое, имевшее место в реальности. А то надоели уж ваши побасенки-побрехушки про семибатюшных семичленов с планеты Семиглавов. Такое чувство, что вся ваша работа и состоит в том, чтобы дурить друг дружку. И окружающих заодно.

– Не стану я ничего рассказывать, – сказал Кратов. – Для разнообразия. Ведь кто-то должен больше молчать, чем говорить.

– Для этого у нас есть Брандт, – ухмыльнулся Белоцветов. – Никто не умеет молчать так прилежно и самозабвенно, как он.

– А давайте поговорим об этом мирке, – предложил Ветковский.

– Давайте, – согласился Кратов.

Некоторое время все выжидательно молчали, ожидая, что он начнет первым. И напрасно. «Ну-ну, – думал Кратов не без злорадства. – Раз уж вы решили путаться у меня под ногами, так и выкручивайтесь сами. Много и энергично. А я посмотрю, что у вас получится».

– Впечатляющее вступление, – наконец не выдержал Урбанович. – Позволено ли будет и мне ввернуть? Например, о том, что именно мне здесь не нравится.

– Так уж сразу, с места в карьер! – поразился Белоцветов.

– Итак, что мне здесь не нравится? – продолжал Урбанович. – А вот что: ничего мне здесь не нравится.

– Ну-у, какая банальщина! – разочарованно протянул Ветковский. – Даже такой благодарный слушатель, как я, был заранее готов услышать что-то в этом духе. А ты застань меня врасплох, порази полетом мысли и размахом фантазии, и я тебе за это выражу свою искреннюю и, что особенно важно, безграничную признательность.