Долгое падение - Майна Дениз - Страница 6

Прилив смеха стихает, и все чувствуют себя освеженными.

Даудолл продолжает:

– Я сказал мистеру Мануэлю, что недостаток деталей заставляет меня прийти к выводу, что его история недостоверна. Потом я ушел.

– Вы виделись с мистером Мануэлем снова?

– Да. Я получил от него еще одно письмо. Он писал, что у него есть добавочная информация.

– Что говорилось в том письме?

– Там намекалось, что на сей раз он желает сообщить мне детали. Поэтому я отправился повидаться с ним во второй раз. Это была более продуктивная встреча.

Рассказывая о той встрече, Даудолл вспоминает ее. Теперь ему не приходится так осторожничать, потому что в тот раз он отправился к Мануэлю не как его юрист.

Питер Мануэль сидит за столом в темно-серой тюремной комнате для свиданий, пахнущей лизолом[18] и отчаянием. Он сжал руки перед собой, глядя на Даудолла из-под нависших бровей, но выглядит щеголевато даже в грубой тюремной форме.

Они заканчивают со вступительными фразами, после чего Мануэль подается вперед и говорит низким рычащим голосом:

– Я знаю, чьих рук дело убийства Уоттов, и это сделал не Уильям Уотт.

Даудолл вызывает его на разговор показной незаинтересованностью:

– Да, вы уже говорили об этом. Чего я только не слышал со всех сторон…

Мануэль ухмыляется:

– Так вам нужны детали?

Даудолл никогда не забудет выражение лица Мануэля, когда тот тихо излагает историю. Глаза полузакрыты, губы расслаблены, щеки розовеют почти девичьим румянцем. Рассказывая, он смотрит через плечо Даудолла, и его руки тоже ведут свой рассказ.

– Человек прокрался к дому по темной улице. Он подошел по дорожке к передней двери. Он разбил стеклянную панель в левой части двери. Он просунул руку внутрь…

Мануэль сгибает свою лежащую плашмя руку в сторону Даудолла, как будто в этот миг он, стоя на темной улице, вламывается в чужой дом.

– Он просунул руку внутрь и отпер дверь. Он проник в узкую прихожую с шифоньеркой слева, над которой висела картина с желтой собакой. Он проскользнул в темный коридор с красным ковром. Он закрыл за собой дверь. На стене…

Мануэль поднимает правую руку, сжав большой и указательный пальцы в щепоть.

– Вешалка для ключей. Но он не берет ни одного ключа, ключей там нет. Он идет в темноте в тихий дом, удивляясь, что никто не услышал его и не вышел. Он открывает дверь спальни. Там две кровати, односпальные, и на них лежат две женщины. Он вынимает свой револьвер и стреляет обеим в головы. Прямо сюда…

Мануэль ввинчивает указательный палец себе в висок.

– И мгновение он стоит и смотрит на них. Но потом слышит девушку.

В серой тюремной комнате для свиданий Даудолл понимает, что так сильно жевал изнутри щеку, что прокусил ее. Он продолжает жевать, причиняя себе боль. Голос Мануэля понизился до рыка, до шепота, и Даудолл видит искру веселья в его глазах. Не из-за реакции юриста – тот ему, похоже, почти безразличен. Он снова переживает случившееся, рассказывая о нем, и наслаждается этим.

– Но потом он слышит девушку. Она в другой комнате. Поэтому он оставляет двух женщин истекать кровью и идет по коридору к спальне девушки. Она открывает дверь, оказывается с ним лицом к лицу и – «ох!» – отпрыгивает обратно в комнату. Должно быть, она спала. Ее глаза все припухли, будто со сна. Так вот… Так вот, он не жестокий человек, тот мужчина, о котором я говорю. Тот человек. Он не жестокий. Он не хочет ранить юную девушку.

Слушая это, Даудолл снова и снова прокусывает щеку изнутри, чувствуя тупую боль израненной кожи. Даудолл знает, что Мануэля обвиняют в изнасиловании. Череде изнасилований, которая тянется с его четырнадцатилетнего возраста. Он убежал из католической школы для малолетних преступников и напал на жену одного из тамошних служителей у нее дома. У Мануэля пунктик насчет женских голов. Он выбирает голову. Всегда голову. Он бьет женщин по голове дубинкой, бьет кулаками, угрожает: «Я отрежу твою гребаную голову и сожгу ее здесь!» Так он говорил одной из жертв на своем десятом году карьеры насильника. «Твои дети будут ходить здесь, ходить по твоей голове по дороге в школу и даже об этом не узнают». Она пообещала не заявлять о нем, если он ее отпустит, но отправилась прямиком в полицию.

Мануэля не осудили за то изнасилование. Он оправдался в суде, и присяжные сочли, что преступление Не Доказано. Мануэль думает, что провернул в суде хорошую работу, да еще какую, но Даудолл знает, что дело просто в том, что присяжными были женщины. Присяжные Глазго – особенно присяжные-женщины – не верят в настоящие изнасилования. Они думают, что изнасиловали распутных девиц, которые сами того желали – и объявили об изнасиловании, чтобы прикрыть собственные грехи.

Леди, которую Мануэль угрожал обезглавить, возвращалась на автобусе домой с работы и шла по темному переулку. Он схватил ее за волосы и утащил к железнодорожной насыпи, сломав ей ударом зубы. Жюри присяжных сочло преступление Не Доказанным.

Им не рассказали, что Мануэля судили за другое изнасилование на той же самой насыпи семь лет тому назад – вопящего трехлетнего мальчика оставили стоять на дороге и смотреть, как его мать утаскивают по тому же самому склону в темные поля. За то преступление Мануэль получил шесть лет в Питерхеде[19].

Даудолл думает о тех женщинах, когда Мануэль продолжает рассказывать о человеке, который не он.

– Он не хотел ранить юную девушку, поэтому нокаутировал ее ударом в челюсть. Она упала на пол. Нокаут. После этого он не знал, что делать, но был голоден, потому отправился на кухню, крошечную кухню-камбуз – желтые поверхности из формайки[20] и буфеты вдоль стены, – и приготовил себе немного еды, всего лишь крошечный сэндвич с ветчиной. И с неплохой ветчиной, срезанной с окорока, а не в желе из жестянки. Он в затруднительном положении, понимаете? Ведь девочка – она же видела его лицо. Поэтому он в гостиной ест свой крошечный сэндвич, как вдруг слышит шум из первой спальни, той, в которой две женщины.

История Мануэля ускоряется, переходя с рыси в галоп. Он говорит все быстрей и быстрей.

Женщина в первой кровати не была мертва. Она вроде как булькала, эдакий влажный кашель, поэтому он выстрелил в нее снова. Едва он это сделал, едва вернулся и почти доел свой сэндвич, как снова услышал девушку. Она очнулась. Она закричала. Он вернулся туда и выстрелил в нее тоже, и она упала в углу. Потом постоял там и выкурил пару сигарет. Пошел в гостиную и сделал глоток джина из бутылки, стоявшей на туалетном столике. Сухого джина «Маскаро».

Даудолл покрывается по́том, и его щека изнутри распухает.

– Однако кое-кто может задаться вопросом, – тихо говорит он, – если это был другой человек, а не вы, откуда вам известно столько деталей?

Мануэль тянется к нему, и у Даудолла уходят все силы, чтобы не ударить его по руке, отбрасывая ее прочь.

– О, понимаете ли, тот человек, – выдыхает Мануэль, – пришел ко мне сразу после случившегося, наутро, и…

Мануэль замолкает. Он молчит слишком долго, таращаясь на столешницу. Ни веселый, ни печальный. Он просто таращится на столешницу. А потом возвращается.

– Он просто уничтожен тем, что сделал. Он вот такой…

Мануэль трясет руками перед Даудоллом.

– В ужасе. «Спрячь для меня этот револьвер», – говорит он. Поэтому я взял револьвер. И спрятал его. И я могу его достать.

Револьвер так и не нашли. Мануэль предлагает нечто конкретное, физическое доказательство, которое может оправдать мистера Уотта.

Даудолл стоит в шаге от капкана. Мануэль это видит. Он откидывается на стуле и медленно водит руками по столешнице; влажные ладони заставляют краску скрипеть, и скрип наполняет комнату.

– Вы можете описать револьвер?

Мануэль ухмыляется:

– Я сделаю еще лучше: я его нарисую.

Даудолл дает ему бумагу и карандаш, и Мануэль действительно рисует револьвер.