Медицинский триллер. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - МакКарти Кит - Страница 205

Гомер и Блументаль были давно знакомы, и их отношения были отмечены регулярными словесными перепалками и стычками, сопровождавшимися обоюдными колкостями разной степени резкости, что, как ни странно, не мешало им уважать друг друга. Гомер только хрюкнул — звук, который мало что означал бы, будь он издан свиньей, зато в устах Гомера говорил о том, что тот, так и быть, промолчит, хотя ему есть что сказать.

— Недомогание — это одно, но он выглядит так, словно его пора госпитализировать, — заметил он, кинув взгляд на Кули.

Блументаль вздохнул, отошел от Кули и вывел инспектора в коридор.

— Мой дорогой Гомер, — промолвил он, — вы никогда не отличались особой толерантностью, но сегодня вы просто невыносимы. Откуда эта нетерпимость?

Гомер был не из тех, кто любил откровенничать, и это иногда доводило Райта до бешенства, однако на этот раз он решил изменить себе:

— Точно такое же, да?

— Правда?

— Абсолютно идентично.

Разговор с Гомером напоминал Блументалю обращение Моисея к наиболее недостойным представителям избранного народа.

— О чем ты? — осведомился он.

— О деле Пендреда! Ты что, не заметил? Ты же не мог забыть!

Блументаль закатил глаза:

— Ну, о таком трудно забыть. Только умственно отсталый может стереть из памяти те ужасы, которые вытворял Мелькиор Пендред. И конечно же, я обратил внимание на сходство. Перерезанное горло, выпотрошенное тело, спрятанный мозг. И тем не менее это никого не приводит в особый восторг.

Однако Гомер уже думал о Беверли Уортон, не обращая внимания на своего собеседника.

Арнольд Кокс испытывал смешанные чувства в связи с выходом в отставку. Уже год с лишним, как он открыл новую страницу своей биографии (он решительно отказывался называть ее последней), однако рябь, вызываемая резкой сменой образа жизни, все еще не позволяла ему уверенно оценивать собственное настоящее и будущее. Эта неопределенность раздражала его и мешала осознать себя во времени и пространстве.

И вместе с тем он наслаждался обществом своей жены Пэм и впервые как следует выполнял свои обязанности, работая в саду и огороде (а Арнольд Кокс был строгим критиком во всех областях жизни). Он попытался было заняться гольфом и потерпел сокрушительный провал, однако это с самого начала было рискованным предприятием, продиктованным в основном отвагой, а следовательно, имевшим мало шансов на успех.

Он пытался убедить себя, что все упирается в смену точки отсчета, — но одно дело говорить, а другое действовать. На это было нужно время. Арнольд Кокс был апологетом терпения и методичности; вся его профессиональная жизнь определялась этим правилом, и он не собирался что-либо менять, выйдя на пенсию.

— Куда ты положил ключи от машины? — со сдержанным раздражением спросила жена.

Громада семейной жизни по-прежнему состояла для него из тысячи мелочей — еще один этап, который следовало преодолеть. Ключи были у него в кармане брюк, и Пэм забрала их, добродушно ворча.

— Куда ты собралась?

Она хотела доехать до супермаркета; он отказывался втягиваться в этот обычай — таскаться за женой по супермаркетам. Он слишком часто видел подобные сцены, еще когда работал, и они вызывали у него лишь чувство презрения.

— Надо купить продукты. Чтобы ты не умер здесь от голода, пока меня не будет.

— Ты же не в кругосветное путешествие отправляешься, а всего-навсего уезжаешь на несколько дней к сестре.

Она ответила лишь улыбкой.

— Я планировал начать ремонт в гостевой спальне, — заметил он.

Естественно, его заявление вызвало взрыв одобрения, как это принято у жен вышедших на пенсию мужчин.

Досуг существовал не для того, чтобы его заполнять бездельем или удовольствиями — он предполагал активную деятельность: садоводство было вполне приемлемо для этих целей, но ремонт — еще лучше. Она оставила его в гараже, предварительно предупредив, чтобы он не переутруждался: он привычно заверил ее в том, что не станет, и уткнулся в картонный ящик, где лежали инструменты.

— Это просто ангина, — заметил он вслед ее удалявшейся спине.

Отыскав ведра, губки, наждачную бумагу и мыло, он решил, что для начала будет достаточно.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда он наливал в ведро горячую воду. Это был его старый приятель по службе, также достигший пенсионного возраста, но все еще цеплявшийся за работу, что вызывало у Кокса восхищение, хотя он и понимал всю бесплодность его усилий.

Вести были безрадостные.

Когда Айзенменгер вечером вошел в помещение, где проводилось собрание сотрудников, он ощутил себя скотиной на торгах. В течение всего дня его новые коллеги отсутствовали по разным причинам — кто-то преподавал, кто-то проводил эксперименты, кто-то решал административные вопросы, кто-то занимался аудитом, — поэтому до своего прихода на ежемесячную встречу старшего медицинского персонала ему так и не удалось познакомиться ни с одним из них. Учитывая это обстоятельство, а также его пятиминутное опоздание, все повернулись к нему, когда он вошел. Выражения лиц варьировались от безразличия до любопытства, а на паре физиономий Айзенменгер различил явные признаки враждебности.

Единственным знакомым ему человеком была Алисон фон Герке, но даже ее лицо в течение нескольких мгновений выражало недовольство тем, что их прервали. Затем оно прояснилось, и она оторвала свои молочные железы от стола, к несомненному облегчению последнего.

— Джон! Входите-входите. Я вас представлю.

И он был представлен разношерстной компании, полное незнание которой мало чем могло облегчить его положение. Амр Шахин, Уилсон Милрой, Тревор Людвиг проявили формальную любезность и не более того; и лишь профессор Адам Пиринджер, присутствовавший несмотря на утренние жалобы Алисон фон Герке, улыбнулся и протянул ему руку, хотя Айзенменгер счел это проявлением его знаменитого обаяния, а не следствием искреннего удовольствия от знакомства с ним.

— Добро пожаловать, Джон. Садитесь вот сюда. Налейте себе кофе.

Тревор Людвиг, высокий скользкий тип с усами и коротко подстриженным седым ежиком, напоминавшим барсучью щетину, не сводил с Айзенменгера глаз. И лишь когда тот, налив себе кофе и заняв свое место, вполне умышленно встретился с ним глазами, тот опустил взгляд и, чтобы скрыть неловкость, спросил:

— Вы из судебно-медицинской экспертизы?

Голос у него был резкий и гнусавый.

— Нет, я больше там не работаю.

Шахин был невысокого роста и казался слишком хрупким, чтобы долго носить на носу свои очки в роговой оправе с толстыми стеклами. И словно для того, чтобы подтвердить это впечатление, он снял их и поинтересовался:

— Разве вы не были связаны с делом Экснер год тому назад?

Губы Айзенменгера передернулись.

— В каком-то смысле. Просто сейчас это не является моим основным местом работы.

Пиринджер расплылся в улыбке, которая, как подозревал Айзенменгер, была не только дежурной, но и бессмысленной.

— Я не сомневаюсь в том, что Джон — опытный гистопатолог, Амр. — Но почему-то это заявление оставило всех в убеждении, что это всего лишь аванс, который еще ждет своего подтверждения.

— Я всегда работал как гистопатолог. Это отражено в моем резюме, — лаконично пояснил Айзенменгер. — Гистопатология и судмедэкспертиза не являются взаимоисключающими дисциплинами, как вам, наверное, известно. — Он произнес это, обращаясь к Шахину, однако одновременно ему удалось заметить слабую улыбку, появившуюся на большом и довольно грубом лице Милроя. И никто больше не произнес ни слова о непреодолимых различиях между гистопатологией, то есть изучением образцов органов и тканей, изъятых по медицинским показаниям у живых людей, и судмедэкспертизой, имеющей дело с изучением уже умерших, особенно умерших при подозрительных обстоятельствах.

— Мы тут обсуждали расписание дежурств, — пояснила Алисон фон Герке.

Именно этого Айзенменгер и опасался. Он знал, что патологоанатомы, как правило, встречаются лишь для того, чтобы обсудить расписание дежурств, которое управляло их жизнями, а Западной Королевской больницы это, похоже, касалось в еще большей степени. Все подчинялось своему расписанию — гистологические исследования и цитологические анализы, вскрытия, срочные вызовы, ежедневное руководство (которым эффективно занимался доктор Пиринджер), педагогическая и научная деятельность. Айзенменгер чуть было не спросил, а не существует ли расписания расписаний, чтобы засвидетельствовать свое почтение Бертрану Расселу, но решил, что для подобной фривольности проработал на отделении еще слишком мало.