Медицинский триллер-2. Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Градова Ирина - Страница 548

С одной стороны, если верить Зигмунду Фрейду, сны – всего лишь подсознательное отражение реальности. С другой, по словам того же Фрейда, сны способны перерабатывать реальность и заменять чем-то другим, следовательно, доверять им безоговорочно не имеет смысла.

На подходе к корпусу я увидела две милицейские машины. Около одной из них стояли двое мужчин в штатском и курили. Чуть дальше, прямо под окнами, на залитом ярким утренним солнцем асфальте лежало нечто, прикрытое больничным одеялом. Место было огорожено веревкой с привязанными к ней красными флажками. У меня внутри все опустилось. В тот самый момент один из мужчин заметил меня.

– Сюда нельзя! – крикнул он.

– Но… но мне надо на работу, – пробормотала я, не в силах отвести взгляда от прикрытого тела.

Мужчина подошел поближе.

– Вы здесь работаете? – уточнил он. – В этом корпусе?

Я кивнула:

– Да, в отделении неврологии…

– Просто здорово! – почему-то обрадовался незнакомец. – Тогда, возможно, вы сможете нам помочь.

– А что случилось? – тяжело сглотнув, спросила я, боясь услышать ответ. При воспоминании о ночном сне у меня перед глазами вставал силуэт сухонького тела Полины Игнатьевны, слабо вырисовывавшийся под одеялом.

– Судя по всему, самоубийство, – ответил на мой вопрос мужчина. – Вы работали вместе…

– Работали? – почти взвизгнула я. – Так это…

– Медсестра вашего отделения, Наталья Гаврилина. Вы с ней знакомы?

– Наташа… Господи, конечно! Но почему?

– Это мы сейчас как раз и пытаемся выяснить. Мой коллега разговаривает с заведующей отделением и старшей медсестрой наверху, а мы, если не возражаете, с вами тут побеседуем.

– О чем? – недоумевала я. – Мы с Наташей едва знакомы, ведь я пришла сюда работать чуть больше двух недель назад!

– Значит, вы не знаете, что могло бы подвигнуть вашу коллегу на столь радикальный шаг?

– Понятия не имею! – развела я руками.

– Даже предположить не можете? Ссоры с коллегами, придирки начальства, любовный треугольник…

– Какой треугольник?

– Любовный, – повторил следователь. – Разумеется, это всего лишь догадки, но именно по таким причинам, как показывает практика, люди чаще всего решают покончить с собой.

Уж не знаю, прав ли был мой собеседник, но, на мой взгляд, Наташа Гаврилина никак не относилась к тем людям, кто способен добровольно расстаться с жизнью. Для такого поступка необходимо обладать нервной, неустойчивой и ранимой натурой, в то время как Наталья была прямо-таки непрошибаемой. Иногда мне казалось, что у нее настолько толстая кожа, что ее ничто на свете не сможет заставить нервничать или печалиться. Ссора с коллегами? Да у Натальи был такой острый и злой язык, что тот, кто попал на его кончик, мог считать свое дело решенным: она забивала всякого, кто вздумал бы ей перечить! Недовольство начальства? Вряд ли. Порой мне даже казалось, что Гаврилина, скорее, в фаворе у заведующей отделением, бой-бабы, умеющей нагнать страху на всех подчиненных. Любовь? Ну, чем черт не шутит…

Разумеется, я постаралась смягчить свои слова и рассказала следователю лишь то, что ему следовало знать, пытаясь не подставить тех, кто работал вместе со мной и, возможно, не имел никакого отношения к смерти Наташи. Однако мужчина, судя по всему, понял меня с точностью до наоборот.

– То есть, – сказал он, когда я закончила, – вы считаете, что Наталья Гаврилина покончить с собой не могла?

– Я ничего такого не говорила! – разозлилась я. – Я только хотела донести до вас факт: если кто и был близок к Наташе настолько, чтобы знать ее душевные секреты, то этим человеком никоим образом не могу быть я.

– А вы не слишком-то ладили, да? – подозрительно глядя прямо мне в глаза, заметил следователь.

– С чего вы взяли? – с вызовом спросила я. – Хотя… Вряд ли вы найдете хотя бы одного человека ее уровня, с которым бы Наташа действительно находилась в хороших отношениях.

– Тяжелый характер? – предположил следователь.

– Можно и так сказать.

– А пациенты? Мог ли кто-то из них пожелать причинить ей вред?

Я задумалась. Да, к больным Наталья относилась, пожалуй, гораздо хуже, чем к коллегам. Иногда я думала, что она вообще за людей их не считает, особенно тех, кто не мог каждый день подбрасывать ей по сто рублей «за хорошее отношение», как она сама это называла. Однако я не замечала, чтобы дополнительная оплата «доброты» медсестры хоть сколько-нибудь меняла дело в лучшую сторону. Естественно, я не стала произносить своих мыслей вслух, а лишь сказала:

– Да, у Наташи не раз случались конфликты с пациентами. Но не стоит забывать, что они – больные люди, многие после инсультов. Не думаю, что у кого-то из них хватило бы сил на то, чтобы физически навредить ей. Однако вы же сами сказали, что произошло самоубийство. Так почему задаете такие вопросы?

– У нас принято отрабатывать все возможные версии, в том числе и версию насильственной смерти, – спокойно ответил следователь. – Есть во всем происшедшем неясные детали.

– Да? И какие же? – поинтересовалась я.

– Дело в двух необъяснимых фактах. Во-первых, Гаврилина выпала из чердачного окна. Чердак обычно закрывается на ключ, но именно сегодня почему-то оказался незапертым. Да и что вообще она могла делать на чердаке среди ночи?

– Ночью? – переспросила я.

– Это второй необъяснимый факт, – кивнул следователь. – Вчера было не ее дежурство, но Гаврилина тем не менее почему-то присутствовала в больнице. Вы не знаете, что могло заставить ее прийти?

Прийти, да еще и взобраться на чердак? Нет, я ничего не могла предположить. Однако я точно знала, кто вчера дежурил – Антон Головатый. Словно в ответ на мои мысли, следователь сказал:

– Мы уже допросили дежурного медбрата: он утверждает, что не видел Гаврилину и вообще понятия не имел, что она находится в больнице.

Следователь задал мне еще пару вопросов, а потом отпустил. Я думала, что придется оправдываться за опоздание, но никто и не подумал меня упрекнуть: казалось, все отделение вымерло. Правда, в коридоре я нос к носу столкнулась с Власовой, но заведующая смотрела сквозь меня и едва ответила на приветствие. Марины нигде не было, а пациенты, словно тоже чуяли беду, хотя их, скорее всего, не стали информировать о трагедии, тихонько сидели по своим палатам в ожидании утреннего обхода. Коллега следователя, разговаривавшего со мной, видимо, уже ушел.

Я была так огорошена случившимся, что едва не забыла о том, с какой мыслью торопилась сегодня в больницу – проверить, все ли хорошо с Полиной Игнатьевной. К моему облегчению, старушка оказалась в порядке, но выглядела встревоженной, как и все в палате.

– Что-то случилось, Аннушка!

Ее слова не были вопросом – просто констатацией факта.

– Да ничего не случилось, Полина Игнатьевна! – заверила ее я. – Небольшая проверка из Комитета, ничего серьезного. Народ слегка накручен…

– Слегка?! – воскликнула женщина на соседней койке. – Антон, когда пришел, походил на кипящий чайник – весь красный, с трясущимися руками!

Ну, почему у Антона трясутся руки, я знаю лучше, чем кто бы то ни было, и беседа со следователем вряд ли имела к этому какое-то отношение. Хотя… Антон никогда не ладил с Наташей – как и все остальные, впрочем. Но, насколько я знала, никаких личных отношений между ними не было. Или я ошибалась? Вообще в последнее время я начала задумываться над тем, что совершенно ничего не понимаю в происходящем вокруг меня. Наташа покончила с собой, взобравшись на чердак, – что может быть глупее этого? Даже если предположить, что медсестра и в самом деле решила свести счеты с жизнью, то зачем ей было приходить в больницу? Почему она, к примеру, не выпрыгнула из окна своей квартиры, не отравилась газом, не приняла большую дозу снотворного, что, кстати, выглядело бы логично для медицинского работника? Если, конечно, можно считать логичным такой шаг, как самоубийство!

Вернувшись на свое место, я столкнулась с напарницей, Асей Лигачевой.