"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Блэкхерст Дженни - Страница 116

Вернер взял у меня топор. Широко расставил ноги, крепко уперся ими в снег. Плавно развернулся — было видно, что он проделывал это тысячу раз. Поднял топор. Лезвие зловеще сверкнуло. Потом завопил во все горло.

И ударил.

Еще.

И еще.

Дерево рухнуло, подняв сверкающий вихрь снега. Щепка, острая как бритва, не иначе как последнее оружие обреченной ели, просвистела в нескольких миллиметрах от моего уха.

Снег улегся. Альпийская галка издала свой зловещий крик. И снова наступил покой.

Я взглянул на Вернера. Он весь вспотел, глаза горели яростью и злобой.

Я вогнал лезвие топора в упавший ствол. Вынул пачку сигарет.

— Хочешь?

Вернер помотал головой:

— До смерти хочется курить, но в таком состоянии недолго и до инфаркта. Может, вообще пора бросать.

— Ага, — кивнул я, делая первую длинную затяжку.

В ноздри забился запах смолы.

— Любимых нужно защищать, — сказал Вернер. — Всегда.

Я пристально на него посмотрел:

— Верно.

— Ты их защищаешь?

Я покачал головой:

— Как раз…

Какой-то миг я порывался выложить ему все. Подозрения насчет Манфреда. Многотрудную историю Туристического центра. Экспертные заключения. То, которое подписала Эви. Подумал, не выдать ли все о Грюнвальде. Его сумасбродные теории, его связь с Эви. И о Бригитте. Да, мне хотелось рассказать ему также о том, как я, обезумев, воспользовался алкоголизмом бедной женщины, чтобы выведать что-то о прошлом Зибенхоха. Как хотелось мне с кем-то поделиться. Потому что история резни на Блеттербахе отрывала меня от любимых. Против этого предостерегала сотрудница Туристического центра: Блеттербах затягивал в глубину.

И о Бестии я хотел поведать ему. Рассказать, что случилось со мной на парковке у супермаркета. Вся эта проклятая белизна. И шорох.

Я почти решился.

Но передумал, внимательно рассмотрев его: багровое лицо, одышка. Плечи устало поникли, вокруг ястребиного взгляда резче обозначились морщины.

Вернер показался мне старым. Слабым.

Он бы не понял.

И я промолчал.

Кто-то погибает, кто-то плачет

— Это неправильно, — шептал я, глубоко проникая в медвяное лоно.

Аннелизе прижала к моим губам кончики пальцев. Я облизал их. Соленые. Возбуждение нарастало, вместе с ним — ощущение дискомфорта.

Что-то шло не так. Я пытался сказать ей об этом. Аннелизе закрыла мне рот поцелуем. Язык сухой, шершавый. Она не переставала двигаться.

Я проник еще глубже.

— Это неправильно, — повторил я.

Аннелизе замерла. Впилась в меня обвиняющим взглядом.

— Посмотри, что ты натворил.

И я наконец заметил.

Рана. Ужасная рана. Разрез от горла до живота. Я даже видел, как бьется ее сердце, оплетенное паутиной голубоватых вен.

С уст Аннелизе сорвался крик, он же был грохотом упавшего дерева.

Снотворное больше не помогало. Я выбросил его в мусорное ведро.

В пять утра, весь в поту, я проскользнул под обжигающий душ. Надеялся, что горячие струи прогонят холод, сковавший кости.

Убрался в доме, сколол лед с дорожки, ведущей к дому, несмотря на боль в спине, и к половине восьмого был готов ехать в больницу.

На этот день я наметил себе две цели. Купить плюшевого медведя, самого большого, какого только можно найти, и убедить Аннелизе вернуться в Зибенхох.

Уже двое суток она находилась в больничной палате вместе с Кларой. Ей нужно оттуда уйти, иначе она сломается. Все симптомы были налицо. Дрожь в руках, красные глаза. Когда она говорила, голос ее звучал так пронзительно, что я с трудом его узнавал. Отвечала односложно, совсем не глядя на собеседника. Без сомнения, в том была и моя вина. Нам с Аннелизе многое нужно было бы обсудить.

Я все время спрашивал себя: расскажу ли я ей всю правду?

Расскажу. Но только когда смогу набрать слово «конец», завершив и благополучно сохранив в ноутбуке документ, в котором уже накопилось немало страниц через один интервал. Только тогда я отзову ее в сторонку и посвящу в детали успешно завершившегося расследования. Она, конечно, разозлится, но все поймет.

За это я ее и любил.

Я ни на миг не мог предположить, что моя интерпретация событий окажется в корне неверной. Но ведь Аннелизе не была глупа, а история, которую я прокручивал в уме, надевая куртку и садясь в машину, не соответствовала истине. Одно из пристрастных (к тому же идиотских) толкований.

Проще сказать: «дерьмо». Шесть букв.

Прибавь еще одну и получишь: «площадь».

Присыпьте ее где-то тридцатью сантиметрами снега, и пусть он обледенеет; поставьте узкую, высокую колокольню, наметьте перекресток: вот вам Зибенхох. Добавьте великую сутолоку. Слова, которые передаются из уст в уста, скорбные или изумленные лица; иные из собравшихся попросту качают головой. И автомобиль, движущийся с севера.

Мой автомобиль.

Девять букв: «Сэлинджер».

Я заметил проблесковые огни патрульной машины карабинеров. И машины «скорой помощи». У меня пересохло в горле.

Машина «скорой помощи» с выключенной сиреной стояла у дома Бригитты.

Я припарковался в неположенном месте.

— Что случилось? — спросил я у туристки, замотанной в шерстяной шарф кричащей расцветки.

Та наклонилась к машине:

— Кажется, кто-то стрелял.

— Кто?..

— Женщина. Говорят, она застрелилась.

Я не дослушал до конца. Выскочил из машины. Зеваки образовали небольшую толпу. Я пробивался вперед, пока грубая рука карабинера не остановила меня.

Мне было все равно. Я стоял столбом, пока парамедик у двери Бригитты что-то говорил в телефон. Я видел, как из его рта вырывались облачка голубоватого пара. Толпа вытолкнула меня вперед. Я, ошеломленный, все смотрел на парамедика, пока тот не положил сотовый в карман и не вошел в дом.

Я попытался что-то разглядеть.

Ничего не увидел.

Санитары в комбинезонах, сиявших в лучах призрачного февральского солнца, вышли с носилками. Под простыней явственно угадывалось человеческое тело, и толпа притихла, затаив дыхание.

Я невольно отвел взгляд от носилок, которые санитары заталкивали в машину «скорой помощи». Так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

— Ты.

Этот голос я тотчас же узнал.

Манфред. Вне себя. Из-под расстегнутого пальто верблюжьей шерсти видна заношенная рубашка, кое-как заправленная в брюки. Небритый, без галстука.

Он поднял руку и ткнул в меня пальцем:

— Ты.

Голос был грому подобен.

Многие повернулись ко мне.

Манфред подскочил в мгновение ока. Остановился меньше чем в двух метрах от меня. Из внутреннего кармана пальто вынул бумажник.

И все время смотрел мне в глаза. С ненавистью.

Взял первую банкноту, скомкал ее и бросил в меня. Она покатилась в снег.

— Вот тебе деньги, Сэлинджер.

Вторая банкнота задела мне лицо.

— Разве не этого ты хотел? Для чего еще снимают фильмы? Чтобы нажиться. Хочешь еще?

Третья попала мне в грудь. Наконец Манфред, дрожа, швырнул в меня весь бумажник.

Я стоял не моргнув глазом, впав в ступор от его агрессии.

— Я видел, как ты выходил из ее дома, Сэлинджер. Вчера.

Карабинер переводил взгляд с меня на Манфреда, явно не зная, что ему предпринять. Мы оба его игнорировали. Вокруг нас образовалось пустое пространство.

Манфред сделал шаг вперед:

— Ты убил ее, гнусный червяк.

Манфред хотел наброситься на меня, но карабинер его удержал. Мелькнул мундир защитного цвета. Командир Крюн.

Он взял меня за локоть.

— Я не убивал Бригитту, Манфред. Это ты ее убил, дерьмо вонючее, — завопил я, сопротивляясь. — И мы оба знаем почему.

Макс силой затащил меня в переулок, откуда не было видно ни дома Бригитты, ни Манфреда. Только отблески синих мигалок на вывеске парикмахерской.