"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Блэкхерст Дженни - Страница 552

— Ну вот, — подытожил Гарри, — вот так я смог остаться в Гусиной бухте и продолжать писать. Собственно, в следующие недели я только этим и занимался: писал. Писал как одержимый, лихорадочно, не зная дня и ночи, голода и жажды. Писал без остановки, писал до рези в глазах, до боли в руке, в голове, везде. Писал до тошноты. И все это время Нола заботилась обо мне. Она приходила ухаживать за мной, кормила меня, укладывала спать, водила на прогулку, когда видела, что я выдыхаюсь. Скромная, незримая, вездесущая: благодаря ей все было возможно. А главное, она перепечатывала написанное на машинке, маленьком портативном «ремингтоне». И нередко уносила с собой кусок рукописи почитать. Без спросу. А на следующий день комментировала. Обычно она осыпала меня похвалами, говорила, что текст потрясающий, что она никогда не читала таких прекрасных слов; ее большие влюбленные глаза придавали мне невероятную веру в себя.

— А что вы ей сказали про дом? — спросил я.

— Что я люблю ее больше всего на свете, что я хотел остаться рядом с ней и сумел договориться с банкиром о продлении аренды. Эту книгу я смог написать благодаря ей, Маркус. Я больше не ходил в «Кларкс», почти не бывал в городе. Она опекала меня, она занималась всем. Даже говорила, что я не могу сам ходить за покупками, потому что не знаю, что мне нужно, и мы ездили за продуктами вместе, в отдаленные супермаркеты, где мы могли быть спокойны. Когда она обнаруживала, что я пропустил обед или ужинал шоколадными батончиками, то очень сердилась. Как она чудесно сердилась… И как бы я хотел, чтобы она так нежно сердилась всегда, в моем творчестве, в моей жизни…

— Значит, вы действительно написали «Истоки зла» за несколько недель?

— Да. Меня охватила какая-то творческая лихорадка; больше она не повторялась никогда. Из-за любви ли она вспыхнула? Вне всякого сомнения. По-моему, когда Нола исчезла, частица моего таланта исчезла вместе с ней. Понимаете теперь, почему я вас уговариваю не волноваться, когда у вас проблемы с вдохновением?

Охранник объявил, что время посещения истекает, и велел заканчивать.

— Значит, вы говорите, что Нола уносила рукопись с собой? — быстро переспросил я, чтобы не потерять нить разговора.

— Она уносила то, что перепечатала. Читала и высказывала свое мнение. Маркус, этот август семьдесят пятого — это был рай. Я был так счастлив! Мы были так счастливы… Но меня все равно преследовала мысль, что кто-то про нас знает. Кто-то, способный измазать зеркало всякой дрянью. Этот самый кто-то мог следить за нами из леса и все видеть. От этой мысли мне становилось дурно.

— Вы из-за этого решили уехать? Вы же договорились уехать вместе вечером тридцатого августа — почему?

— А это, Маркус, из-за одной ужасной истории. Вы записываете?

— Да.

— Я вам сейчас расскажу очень важную вещь. Чтобы вы поняли. Но я не хочу, чтобы это пошло дальше.

— Не беспокойтесь.

— Знаете, эта наша неделя на Мартас-Винъярде… На самом деле Нола не говорила родителям, что она у подруги, она просто сбежала. Уехала, никому ничего не сказав. Когда я снова ее увидел, на следующий день после возвращения, она была ужасно грустная. Она сказала, что мать избила ее. У нее все тело было в синяках. Она плакала. В тот день она мне рассказала, что мать наказывает ее за любой пустяк. Что она ее бьет железной линейкой, а еще проделывает с ней ту мерзость, какую они творят в Гуантанамо, как бы топит: наливает таз, хватает дочь за волосы и сует головой в воду. Говорит, для того, чтобы ее освободить.

— Освободить?

— Освободить от зла. Что-то вроде крещения, я так думаю. Иисус в Иордане или что-то вроде. Я сначала не мог поверить, но доказательства были налицо. Тогда я спросил: «Кто же с тобой так обращается?» — «Мама». — «А отец почему не вмешивается?» — «Папа запирается в гараже и слушает музыку, очень громко. Он всегда так делает, когда мама меня наказывает. Не хочет слышать». Нола не могла больше, Маркус. Она больше не могла. Я хотел разобраться с этой историей, повидаться с Келлерганами. Это надо было прекратить. Но Нола умоляла меня ничего не делать, говорила, что у нее будут страшные неприятности, что родители точно увезут ее из города и мы больше никогда не увидимся. Но так продолжаться не могло. И вот ближе к концу августа, числа двадцатого, мы решили, что надо уехать. Быстро. И тайно, конечно. Мы назначили отъезд на тридцатое августа. Хотели доехать до Канады, пересечь границу в Вермонте. И отправиться, например, в Британскую Колумбию, поселиться в бревенчатой хижине. Прекрасная жизнь на берегу озера. И никто бы никогда не узнал.

— Так вот почему вы оба решили бежать?

— Ну да.

— Но почему вы хотите, чтобы я никому не говорил?

— Это только начало истории, Маркус. Потому что потом я обнаружил ужасную вещь насчет матери Нолы…

В эту минуту нас прервал охранник. Время истекло.

— Мы поговорим об этом в следующий раз, Маркус, — сказал Гарри, поднимаясь со стула. — А пока, главное, держите это при себе.

— Обещаю, Гарри. Скажите только одно: что бы вы сделали с книгой, если бы сбежали?

— Ну, стал бы писателем в изгнании. Или вообще не стал бы писателем. В тот момент это было не важно. Важна была только Нола. Нола была для меня всем миром. Остальное не имело значения.

Я был ошеломлен. Значит, вот какой безумный план задумал Гарри тридцать лет назад: сбежать в Канаду с девочкой, в которую он влюбился до потери памяти. Уехать с Нолой, жить в уединении на берегу озера; он и не подозревал, что в ночь побега Нола исчезнет и будет убита, а книга, которую он написал за рекордный срок и от которой готов был отказаться, станет одним из величайших бестселлеров второй половины века.

Когда мы встретились с Нэнси Хаттауэй во второй раз, она рассказала, как ей самой представляется поездка на Мартас-Винъярд. По ее словам, когда Нола вернулась из клиники, они всю следующую неделю каждый день ходили купаться на Гранд-Бич, а после Нола несколько раз оставалась у них ужинать. Но уже в следующий понедельник, когда Нэнси позвонила в дверь дома № 245 по Террас-авеню, чтобы снова пойти с Нолой на пляж, она в ответ услышала, что Нола тяжело больна и не встает с постели.

— Всю неделю одна и та же песня: «Нола очень больна, ее нельзя навещать». Даже мою мать не впустили в дом, когда она забеспокоилась и пошла узнать, как дела. Я с ума сходила, я знала, что-то там затевается. И тут я поняла: Нола пропала.

— Почему вы так подумали? Она могла быть больна, прикована к постели…

— Моя мать тогда подметила одну вещь: музыки больше не было. Всю неделю там ни разу не играла музыка.

Я решил сыграть в адвоката дьявола:

— Но если она была больна, может, музыку выключили, чтобы ее не беспокоить?

— Музыки не было впервые за очень долгое время. Совершенно необычная вещь. Тогда я решила сама все разузнать, и когда услышала в энный раз, что Нола болеет и не встает с постели, тайком пробралась за дом и заглянула через окно в комнату Нолы. Комната была пуста, постель не разобрана. Нолы там не было, это точно. А потом, в воскресенье вечером, опять заиграла музыка. Снова из гаража неслась эта проклятая музыка, а на следующий день появилась Нола. И вы будете говорить, что это совпадение? Она пришла ко мне под вечер, и мы отправились в большой сквер на главной улице. И там уж я из нее все вытянула. Особенно из-за синяков на спине: я отвела ее за кусты, заставила поднять платье и увидела, что ее били смертным боем. Я не отставала, пока она не призналась, что сбежала из дома на целую неделю. Она уезжала с мужчиной, с мужчиной старше ее. Со Стерном, это точно. Она сказала, что это было чудесно и ради этого стоило вынести порку, которую ей задали дома, когда она вернулась.

Я не стал уточнять, что Нола провела неделю на Мартас-Винъярде с Гарри, а не с Элайджей Стерном. Впрочем, про отношения Нолы с последним Нэнси знала не так уж много.

— Думаю, со Стерном, это какая-то грязная история, — продолжала она. — Особенно сейчас, когда я вспоминаю задним числом. Лютер Калеб приезжал за ней в Аврору на машине, на синем «мустанге». Я знаю, что он возил ее к Стерну. Это все делалось, конечно, тайком, но однажды я наблюдала эту сцену своими глазами. Нола тогда сказала: «Главное, не говори никому и никогда! Поклянись нашей дружбой. Иначе неприятности будут у нас обеих». Я спросила: «Нола, чего ради ты ездишь к этому старикашке?» И она ответила: «Ради любви».