"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Блэкхерст Дженни - Страница 87

Луис оглядел меня, словно говоря: «Вот видишь? Я прав».

— Но неправда, что это будет критика, как написано здесь. Неправда, что это будет… — я нашел нужную фразу и прочел ее вслух, — «признание неэффективности Альпийской спасательной службы».

Эльмар снова защелкал языком.

— Вы должны верить мне. Я могу показать вам отрывки, могу…

— Сколько времени ты живешь в Зибенхохе, Сэлинджер?

— Почти год.

— И как долго вы снимали этот гребаный фильм?

— Три месяца, около того.

— И ты до сих пор не понял?

— Не понял чего? — переспросил я с обидой.

— То, что случается в горах, остается в горах, — проговорил вместо Луиса голос за моей спиной, голос человека, схватившего меня за плечо. — Придурок Walscher.

То была классическая последняя капля.

Я взорвался.

— Убери руки, — прошипел я, вскакивая с места.

Мой противник, альпийский проводник примерно моих лет, был выше меня на добрых десять сантиметров, а в его взгляде, отуманенном алкоголем, пылала злоба. Его звали Томас Пирчер. Как-то раз я угостил его пивом.

— Иначе что?

Он ударил. Очень быстро.

Кулаком в нос.

— Иначе ты у меня обосрешься так, как не обсирался никогда, недоумок. Дерьмо из ушей полезет, а?

Я отступил, пошатнулся, согнулся от боли; кровь хлынула на пол. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то засвистел.

Никто не пришел мне на помощь.

Противник схватил меня за волосы, влепил две затрещины и ударил в солнечное сплетение. Я рухнул на пол, опрокидывая столик Луиса и Эльмара.

— Хочешь еще?

Я не ответил, слишком занятый тем, чтобы перевести дыхание. Томас плеснул мне пивом в лицо. Потом пару раз пнул по ребрам.

Выволочка в стиле Южного Тироля. Если я не начну защищаться, меня вынесут из «Лили» на носилках.

Помотав головой, я попробовал подняться. Не вышло. Мир вращался перед глазами и никак не мог остановиться. Крики стали громче. Кто-то призывал Томаса бить покрепче. Остальные ржали. Ясное дело, все наслаждались зрелищем.

— Послушайте… — промямлил я, прибегая к уловке, старой как мир.

Один шанс на миллион, что это сработает, но Томас Пирчер клюнул, заглотнув крючок с наживкой и леску в придачу.

Бесноватый наклонился послушать, что я там бормочу. Невероятно, как некоторые люди наивны.

Я рывком поднял голову и нанес ему удар в челюсть. Сам больно стукнулся затылком, но это ничего. Вопль, который испустил противник, утешил меня. Я не терял ни секунды. Встал, схватил стул и обрушил его на спину обидчику.

Томас рухнул как подкошенный.

Я стоял неподвижно, с вызовом глядя на окружающих.

— Кто-нибудь еще хочет? — крикнул я.

Тут я увидел свое отражение в витрине «Лили». Ножка стула в правой руке, лицо — кровавая маска, безумный блеск в глазах. С омерзением я осознал: все бесполезно. Я могу хоть до хрипоты вопить, что я не виноват, завсегдатаи бара «Лили» все равно поверят тому, что напечатано в газетах.

Может быть, завтра при свете дня кто-нибудь из них и усомнится в том, что газетные щелкоперы выдали на-гора, тиражируя заявление для печати, подготовленное Ушлым Дерьмом. Через неделю меня выслушают почти все, через полгода я даже смогу обменяться шуточками с Томасом Пирчером, который сейчас лежит на полу и стонет. Но сегодня вечером — нет, сегодня вечером никто не станет меня слушать. Что бы я ни сказал в свою защиту, прозвучит фальшиво и канет в пустоту.

Я бросил ножку стула, обтерся рукавом куртки и вернулся домой.

Аннелизе не спала. Тем лучше. В любом случае мне бы не удалось скрыть распухший нос и кровь на лице. Я рассказал о случившемся, и она рассвирепела. Грозилась, что попросит Вернера вмешаться; я с трудом ее угомонил. Суетиться бесполезно. Фильм выйдет, и все наладится. А пока придется делать хорошую мину при плохой игре.

— Но…

— Никаких «но». Что ты собираешься делать? Выдвинуть обвинение? В деревне, где драки вспыхивают даже в залах для бинго при приходских церквях?

— Но…

— Мне придется поменять бар — ну и что? Тут, кажется, есть из чего выбирать.

Аннелизе подлечила меня, а я обещал поехать в пункт скорой помощи, что и сделал на следующий день в сопровождении Вернера, которому, разумеется, уже описали во всех подробностях схватку в «Лили».

В Сан-Маурицио выяснилось, что ни нос, ни ребра не сломаны. Боль, однако, была зверская, и врачи мне выписали болеутоляющие. Я поблагодарил Вернера за то, что подвез меня, попрощался с ним и вернулся домой. Вечером имел долгий телефонный разговор с Майком, который объяснил мне то, чего я до сих пор не понял: утечку информации нарочно организовал Ушлое Дерьмо, чтобы наш документальный фильм приобрел ауру «проклятого»; потом, смертельно усталый, я укрылся на заднем дворе Вельшбодена мастерить санки в подарок Кларе на Рождество.

В ночь со 2 на 3 декабря мне приснилась Бестия. Я был внутри. В белизне. В челюстях, готовых изжевать меня в пыль. Ощущение неизбывной враждебности.

Убирайся, шелестела Бестия.

Убирайся.

Der Krampusmeister

Аннелизе мне давно об этом рассказывала, и теперь, даже с распухшим лицом, я, раз уж обосновался в Зибенхохе, не упустил бы такое зрелище за все золото мира.

День святого Николая (его здесь зовут Сан-Николо, с ударением на последнем слоге), 5 декабря, в Альто-Адидже празднуют в обычной здешней манере, наполовину шутовской, наполовину зловещей.

Аннелизе мне показывала фотографии этих празднеств и разные видеоролики на «YouTube». Они меня привели в восторг. Я перекрестил праздник в День Южнотирольского дьявола. Что-то вроде Хеллоуина, но более древнего, без сексуальных кошечек, из-за которых нарушается атмосфера. Аннелизе даже обиделась. Это не праздник дьявола, возразила она, это праздник, в ходе которого дьявола изгоняют. Только слепой не увидит разницы. Я повинился и, чтобы не нарушить атмосферы, постарался заслужить прощение всеми способами, но остался при своем мнении.

То, что в конце празднества святой изгонял чертей, казалось мне утешительным финалом, навязанным фильму продюсером, лишенным фантазии.

Я проснулся 5 декабря чуть свет, весь в нетерпении, словно ребенок в преддверии Рождества. Я не мог усидеть на месте. Аннелизе и Клара наблюдали, как я волнуюсь, не веря своим глазам. Я дошел до того, что позвонил Вернеру и спросил, не помешает ли празднику снег. Вернер заметил, что снег уже давно перестал, да и вообще, эка невидаль — снег в этих краях, если я еще не уяснил себе особенности местного климата.

Около шести, когда Зибенхох погрузился во тьму, Вернер постучал в нашу дверь; мы уже были готовы. Я не хотел терять ни секунды.

Весь путь до Зибенхоха Клара, заразившаяся моим энтузиазмом, забрасывала деда вопросами. Он как мог поддерживал в ней интерес. Нет, черти (их называют Krampus) никуда ее не утащат, в крайнем случае вымажут сажей нос. Нет, это не настоящие черти, а местные парни в масках. Нет, что бы там ни говорил этот взрослый ребенок, ее отец, Krampus на самом деле совсем незлые.

— Злые-злые, злющие: поверь мне, пять букв, — прошептал я, заговорщически подмигивая.

— Дочка не верит, — заявила Клара, задрав носик. — Дочка верит шести буквам.

— Мамуле?

— Дедуле.

— И тебе бы неплохо довериться мне, Джереми, — буркнул Вернер.

Я умолк.

Зибенхох был жемчужиной горной архитектуры. Маленькие домики, тесно прижавшиеся друг к другу и к церквушке, за которой простиралось кладбище, девственно-белое под снежным покровом толщиной в добрых пятьдесят сантиметров.

Оттуда и должны были показаться Krampus.

На площади собралась толпа, большей частью туристы, укутанные так, будто им предстояло сразиться с сибирской зимой; они уже приготовили фотоаппараты, чтобы запечатлеть чертей Южного Тироля.

Мы взяли в киоске чашку горячего шоколада для Клары, два пива для меня и для Аннелизе и заняли подходящее место, чтобы насладиться зрелищем.