Честь - Умригар Трити - Страница 6

Нандини, стоявшая за его спиной, нахмурилась, но никто, кроме Смиты, этого не заметил.

– Там есть железнодорожная станция, но до Бирвада от нее далеко, – продолжала Шэннон. – Даже мотель, где мы обычно останавливаемся, на приличном расстоянии от деревни. Тебе понадобится машина.

Смита кивнула. У нее не было ни малейшего желания ездить по Индии поездами.

Вернулась медсестра, принесла таблетки и бутылку воды, но Шэннон жестом попросила ее оставить их на прикроватном столике. Когда сестра вышла, Шэннон погрустнела.

– После этих таблеток я вырублюсь на несколько часов. Мне надо рассказать тебе все сейчас.

– Хорошо, – ответила Смита. Она совершенно не контролировала ситуацию. Отказаться от задания было нельзя. Как она объяснит Клиффу, редактору, что сначала бросилась сюда сломя голову, а потом отказалась делать репортаж? Клифф наверняка одобрил идею Шэннон с ней связаться. «Черт, – подумала Смита, – да он наверняка решил, что делает мне одолжение и подкидывает интересный сюжет!» Но почему он ее не предупредил? Сказал бы хоть что-нибудь, чтобы избавить ее от этой неловкой ситуации.

Шэннон стиснула зубы, изнемогая от боли, и заговорила быстрее, потянувшись за двумя белыми таблетками и бутылкой с водой. У Смиты свело живот. У нее никогда не было переломов, и она вдруг поняла, как ей повезло.

– Дай мне телефон, я перешлю тебе номер Анджали, – сказала Шэннон. – Это адвокат Мины, она работает с ней бесплатно. Насколько я знаю, Мина по-прежнему живет со свекровью на окраине Бирвада. Братья Мины, между прочим, вышли под залог и разгуливают на свободе – хочешь верь, хочешь нет. С ними тоже можешь поговорить. А еще возьми интервью у деревенского головы. Этот мужик – просто песня. Он терроризировал Мину еще до брака. – Она проглотила таблетки. – Почитай мои старые репортажи, там есть название деревни, где живут братья. А может, Нандини вспомнит. И еще у них есть сестра… – Шэннон поставила стакан на столик. – Спасибо, что помогаешь, Смитс. Я у тебя в долгу.

Смита отбросила последние сомнения. На самом деле, если бы они поменялись ролями, она попросила бы о том же одолжении. И Шэннон помогла бы ей без капли недовольства и не сказала бы ни слова против.

– Не говори глупости, – отмахнулась она. – Сегодня же позвоню Анджали и решу, когда поедем. Хочу быть здесь во время операции.

– Не нужно. Мохан мне поможет.

– Смита права, – оживленно закивала Нандини. – Мы должны быть здесь во время операции.

– Не надо, – ответила Шэннон. – Лучше помогай Смите.

Они проговорили еще пятнадцать минут, а потом глаза у Шэннон начали слипаться. Через несколько минут она громко всхрапнула и начала мирно посапывать.

Смита повернулась к Мохану.

– Скоро она придет в себя?

Тот растерянно посмотрел на нее.

– В себя?

– Эээ… Извини. Долго она проспит под этими таблетками?

– А. Теперь понял. Часа три-четыре. Но от боли часто просыпается раньше.

– Ясно. – Смита огляделась; ей надо было поговорить с ним наедине. – Думаешь… А есть здесь столовая, где можно выпить кофе?

– Да, конечно, – ответил он. – Хочешь, принесу?

– Я пойду с тобой, – сказала она и встала, прежде чем он успел отреагировать. Повернулась к Нандини.

– Что тебе принести?

– Ничего не надо, спасибо.

– Уверена? Ты выглядишь усталой.

– Да.

– Ну ладно.

– Не злись на Нандини, – сказал Мохан, когда они вышли из палаты. – Она очень волнуется за Шэннон. Чувствует ответственность за нее.

– Но почему? Шэннон же случайно упала.

Мохан пожал плечами.

– Нандини из малообеспеченной семьи, низшая прослойка среднего класса. Первая в семье поступила в колледж. Работает с американской журналисткой, которая очень хорошо к ней относится, ценит. В западной редакции хорошо платят. Неудивительно, что она так предана Шэннон.

– А вы с Шэннон давно знакомы?

– Года два.

– Ты хороший друг, – сказала Смита, пока они ждали лифт. – Молодец, что так ей помогаешь.

– Ты тоже. Даже прервала отпуск и вернулась на родину, чтобы ей помочь.

– На родину?

– Ну да. Ты же здесь родилась, верно?

– Да, но… Мы уехали, когда я была подростком. – Она покачала головой. – Даже не знаю. Не воспринимаю Индию как родину.

– А как ты ее воспринимаешь?

Что с ним такое, почему он так к ней цепляется?

– Я… никак не воспринимаю, – наконец ответила она. – Я вообще мало о ней думаю. Без обид.

Мохан кивнул. И через некоторое время добавил:

– Знаешь, в колледже у меня был друг. Он поехал в Лондон на месяц на летние каникулы. Всего на месяц. А когда вернулся, стал говорить с британским акцентом, как гора[7].

Двери лифта открылись, и они вошли.

Смита ждала, что Мохан еще что-то скажет, но тот молчал.

– А я тут при чем? – спросила она наконец.

– Я просто терпеть не могу этот комплекс неполноценности во многих наших – моих – соотечественниках. Мол, западное – значит лучшее.

Она подождала, когда они выйдут из лифта: с ними вместе ехал молодой парень и подслушивал их разговор. А в коридоре сказала:

– Я тебя понимаю. Но я уже двадцать лет живу в Штатах. И я гражданка США.

Мохан остановился и посмотрел на нее сверху вниз. Пожал плечами.

– Извини, йар. Зачем мы вообще заговорили на эту тему? Чало[8], пойдем лучше за кофе. Столовая там.

Смите почему-то показалось, что она упала в его глазах. «Ну и пусть идет к черту, – подумала она. – Националист несчастный».

– Я сегодня не завтракал, – сказал он. – Хочешь что-нибудь, кроме кофе?

– Я плотно позавтракала в отеле. Но ты ешь, не стесняйся.

Мохан заказал масала доса[9]. Смита хотела взять свежевыжатый сок, но передумала и ограничилась кофе.

– В детстве очень любила сок из сладкого лайма, – сказала она.

– Так закажи.

– Боюсь, как бы не было расстройства желудка.

– Потому что желудок-то уже американский, – насмешливо, но беззлобно произнес он.

Принесли его блинчики, Мохан оторвал кусочек и протянул ей.

– Бери, бери, йар. Ничего с тобой не случится. А если и случится – оглянись, мы же в больнице.

Смита закатила глаза. Взяла блинчик. Даже без картофельной начинки у него был божественный вкус – ничего подобного в Штатах она не пробовала.

– Как же вкусно, – сказала она.

Лицо Мохана просияло, он тут же подозвал официанта и заказал еще порцию. – Съешь пока мои. Я подожду.

– Ну уж нет. Ты же не завтракал.

– А ты смотришь на мои доса, как голодающая Африки. Ешь. Ты явно соскучилась по вкусу родины.

В глазах Смиты вдруг заблестели слезы, что стало неожиданностью для них обоих. Она смущенно отвернулась. Она не знала, как объяснить, что его слова напомнили ей о матери, которая так же, с тоской, отзывалась о видах, запахах, вкусах Индии.

Мохан откинулся на спинку стула и с удовлетворением смотрел, как она ест.

– Вот видишь, – сказал он через пару минут. – В душе ты по-прежнему деси[10].

Смита перестала жевать.

– Почему это для тебя так важно? Чтобы я вновь прониклась любовью к родине? – Слово «родина» она заключила в воздушные кавычки.

Официант поставил перед Моханом тарелку с еще одной порцией масала доса.

– Шукрия, – сказал Мохан и снова повернулся к Смите. – Важно, неважно – не в этом дело, йар. Я просто не понимаю, как можно уехать из Мумбаи и не скучать.

– А по чему тут скучать? Может, по тому, что тут нельзя в автобусе проехать, чтобы тебя не облапал незнакомый мужик? Или пройтись по улице в коротком платье, потому что улицы кишат бандитами? По чему тут скучать?

– Не преувеличивай, – ответил Мохан. – Такое не только в Индии бывает.