"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Кадри Ричард - Страница 731

Но это была непонятная абракадабра…

Потому что слова были не английские.

Хизер сосредоточилась, пытаясь их распознать. Это вправду были слова, но без аспирации и ударений было трудно определить, слова какого языка.

Гласные. Согласные.

Нет, нет. Согласные, затем гласные, постоянно чередуются. Никаких скоплений согласных.

Вроде бы в японском обычно так.

Да. Японоговорящий. Японодумающий.

Почему нет? Всего где-то три четверти миллиарда человек говорят и думают большей частью по-английски. Американцы, канадцы, британцы, австралийцы, множество стран помельче. О, объясниться по-английски может, наверное, половина населения мира, но родным языком он является лишь для десятой части.

Попробовать ещё раз? Отсоединиться? Коснуться другой кнопки на стене человечества?

Да. Но не сейчас. Позже.

Это так захватывающе.

Она — в контакте с другим разумом.

Знает ли он об этом? Если даже и так, Хизер не имела никакой возможности этого выяснить.

Изображения мелькали, фиксируясь на секунду, затем пропадая. Они появлялись и исчезали так быстро, что Хизер не могла их толком разглядеть. Многие были искажены. Она увидела мужское лицо — азиатское мужское лицо — но все пропорции были неправильные: губы, нос, глаза набрякшие, зато остальное лицо словно скукоженное. Может, он пытается кого-то вспомнить? Местами детализация потрясала: поры на носу, короткие чёрные волосы над верхней губой — не усы, но недостаточно густая поросль, чтобы оправдать бритьё; глаза налиты кровью. Но другие детали словно набросаны второпях: два выступа по бокам головы, словно комки глины — уши, никаких подробностей о которых память не сохранила.

Новые образы. Запруженная народом ночная улица, повсюду неоновые огни. Чёрно-белый кот. Женщина азиатского вида, хорошенькая — и внезапно голая, по-видимому, раздетая мужским воображением. Снова сбивающие с толку деформации, когда отдельные детали то попадают в фокус восприятия, то выпадают из него: алебастровые груди надуваются, как воздушные шары, соски странного жёлто-серого цвета, порождённого дальтонизмом; половые губы, вдруг расползающиеся на всё поле зрения, словно готовые проглотить.

И самое невероятное — его чувства: сексуальное влечение к женщине, которое Хизер, если уж совсем начистоту, испытывала раз или два в жизни, но никогда — такое.

А потом женщина пропала, и появилось переполненное токийское метро — на всех надписях сплошь иероглифы.

Поток слов — да, слов; устной речи. Мужчина что-то слушал.

Нет, он подслушивал; напрягал слух, чтобы разобрать, о чём говорят рядом.

Стараясь, чтобы по его лицу этого не было заметно.

Подземка дёрнулась и пришла в движение.

Гудение моторов.

А потом гудение стихло, выброшенное из сознания как посторонний раздражитель.

Изображения окружающей действительности — если не учитывать дальтонизм, относительно свободные от искажений.

И воображаемые картины, сюрреалистическая галерея выдуманных, или полузабытых, или мифических мысленных полотен.

Для Хизер они не имели ни малейшего смысла. Для юнгианца это было ошеломляющее открытие: узнать, что культурный релятивизм в самом деле существует, и что разум японца может оказаться для канадки таким же чуждым, по крайней мере, в некоторых частях, как и разум центаврянина.

И всё же…

И всё же это её сородич, Homo sapiens. Была чуждость его разума в большей части следствием того, что он японец, или того, что он мужчина? Или это просто егонность, набор уникальных свойств, делающих этого… этого Идэко, так его звали, знание пришло непрошенным, как падающее на землю перо — делающих этого Идэко индивидуумом, отличным от любой из живущих на планете семи миллиардов душ.

Она всегда считала, что понимает Кайла и других мужчин, но она никогда не была в Японии и не знала по-японски ни слова.

Или ей просто не хватало ментального Розеттского камня. Может быть, мысли, страхи и нужды Идэко схожи с её, только закодированы по-другому. Архетипы должны существовать. Так же, как Шампольон распознал имя Клеопатры в греческой, демотической и иероглифической надписях, после чего древнеегипетский текст на настоящем Розеттском камне обрёл, наконец, смысл, точно так же должен быть и архетип Матери-Земли или падшего ангела или незавершённого целого, составляющий основу того, что есть Идэко. Если бы только она смогла подобрать ключ…

Но как она ни пыталась, большинство из того, о чём он думал, оставалось загадкой. Тем не менее, она была уверена, что со временем сможет найти смысл во всём этом…

Поезд подземки въезжал на очередную станцию. Она слыхала истории о крупных мужчинах, чьей работой было запихивать народ в вагоны японской подземки, уминая их как можно плотнее — но никого похожего не было видно. Возможно, эти истории — миф; возможно — архетип: неверное представление о других.

В японском мозгу возникла мысль — снова откровенно сексуального характера. Хизер от неожиданности вздрогнула, но почти тут же эта мысль была подавлена. Снова культурная специфика? Хизер часто во время долгих поездок занимала разум пустыми фантазиями — чаще, правда, романтическими, а не порнографическими. Но этот парень отгонял случайные мысли и возвращал свой разум под жёсткий контроль.

Культурная специфика. В Ветхом Завете говорится, что отцы должны спать со своими дочерьми.

Она содрогнулась и…

Нет, это вагон поземки снова пришёл в движение. Идэко терпеть не мог поездки в метро — вероятно это тоже архетип, столп современного коллективного бессознательного, Клеопатра, высеченная в граните.

Это копание в чужом разуме опьяняло. В нём присутствовали сексуальные коннотации даже в отсутствие мыслей о сексе — вуайеризм пропитывал его насквозь.

Это захватывало и волновало.

Но она знала, что должна прекратить.

Она немедленно почувствовала глубокую печаль. Теперь она знала Идэко лучше, чем кто бы то ни было ещё; она смотрела его глазами и ощущала его мысли.

И теперь, после этого короткого, но полного слияния она, скорее всего, никогда не встретится с ним снова.

Но ей нужно двигаться дальше.

Где-то там есть правда.

Неоспоримая истина.

Правда о прошлом.

Правда о Кайле и их дочерях.

Правда, которую Хизер должна отыскать.

25

После обеда со Стоуном у Кайла было три свободных часа до его следующего занятия со студентами. Он решил на это время покинуть университет и отправиться на метро вниз по линии Юниверсити-авеню, мимо Юнион-стейшн и потом вверх, до предпоследней станции на первой линии — «Норт-Йорк Центр». Он вышел из метро на бетонную проплешину площади Мэла Ластмана и пошёл в сторону Бикрофт-авеню в квартале от станции.

На восточной стороне Бикрофт-авеню, заполняя пространство между ней и Янг-стрит, располагался Фордовский центр сценического искусства. Кайл помнил первую пьесу, которую поставили здесь: «Плавучий театр». Здесь труппа делала её предварительный прогон перед тем, как отправиться на Бродвей. Это было — сколько? — двадцать пять лет назад. Кайл был на той премьере — он до сих пор с теплотой вспоминал, как Мишель Белл исполнял «Реку старика» — и с тех пор посещал каждую новую постановку, хотя из-за того, что они с Хизер разъехались, он ещё не видел их нынешнего блокбастера — музыкальную версию «Дракулы» Эндрю Ллойда Уэббера.

С западной стороной Бикрофт также было связано множество воспоминаний. Когда он был молод, здесь ещё были незанятые участки, где они играли в футбол с Джимми Коремацу, близнецами Хаскинсами и этим, как его звали? Задира с уродливой головой. Кальвино, вот как его звали. Кайл никогда не был особенно спортивным; в футбол он играл за компанию, но мысли его при этом витали далеко. Однажды, когда он всё-таки поймал мяч и умудрился его не уронить, он побежал, и пробежал, должно быть все восемьдесят метров — нет, восемьдесят ярдов, это всё-таки был 1980 год — через всё поле к воображаемой очковой зоне, периметр которой был отмечен сброшенной футболкой Хаскинса.