"Фантастика 2025-118". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Прохоров Иван - Страница 447

Так шел он и разговаривал сам с собой по-стариковски. А что еще оставалось делать? Дома ждала пустая квартира, со стен которой смотрели давно умершие родственники. Единственный сын с семьей жил на дальнем востоке, почти за тысячу километров отсюда, оттого и навещал редко. Звонил в основном. Словом, нечего было делать в квартире. Лучше вот так побродить, погулять на свежем воздухе, подумать о своем, о стариковском.

— Вот здесь перейду, а там и до парка рукой подать, — кивнул Иван Петрович сам себе, подходя к перекрестку. Светофор еще красным горел, осталось совсем немного подождать. — Поброжу, на лавке посижу…

Снова, уже в какой раз, тяжело вздохнул. По привычке огляделся по сторонам, чтобы, не дай Бог, кого-нибудь не задеть. Бывало уже, сослепу не заметишь, локтем заденешь, а тебя в ответ по матери обложат. Скандал.

— А чего ругаться-то? Задел и задел, ничего страшного ведь не произошло. Эх, люди…

Красный цвет на светофоре чуть мигнул. Значит, еще секунд пятнадцать — двадцать осталось. Здесь ведь чудный перекресток, не как в других районах города. Вторая неделя пошла, как режим работы светофора поменяли. Теперь он не поочередно по дорогам пропускал пешеходов, а сразу на весь перекресток открывал проход. Кто был не местный и этого еще не знает, всегда вперед норовит шагнуть. Вот и сейчас, какой-то мальчишка в капюшоне и наушниках вперед рванул. Видимо, решил, что сейчас желтый загорится, а его сразу же сменит зеленый цвет. Только невдомек ему, что зеленого еще долго не будет.

— Стой! — крикнул старик, вмиг трезвея. — Стой!

Тот, уткнувшись в телефон и пританцовывая в такт музыке в наушниках, уже шагал через дорогу. Не слышал, да и похоже толком не видел ничего. Громкая музыка в ушах оглушала, глубоко надвинутый на глаза капюшон мешал обзору, а возня в телефоне вдобавок скрадывали внимание и снижали реакцию.

— Назад! Мальчик, назад!

Холодея от ужаса, Иван Петрович услышал характерный свист автомобильных покрышек. В этот самый момент из-за поворота вылетела иссиня черная приора, салон которой едва не разрывали оглушающие ритмичные басы.

— Мальчик! Машина!

Не раздумывая ни секунды, мужчина рванул за пацаном. В разные стороны от него полетели цветы, грамота.

— Маль…

Он все же успел до него дотянуться и с силой толкнуть в спину, выбрасывая мальчишку к тротуару. А сам уже нет– не успел ни отбежать назад, ни проскочить вперед.

Вновь оглушающее засвистели тормоза. Воздух заполнил оглушительный звук мощных бумбоксов. Следом раздался резкий удар, и тело учителя отбросило на десятки метров вперед.

Все, свет в глаза померк. Занавес.

1. Встреча с давно минувшей историей, которая оказалась вполне даже себе настоящим

27 января 1837 года, № 5, газета «Литературное прибавление».

«Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща! Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава! Неужели, в самом деле нет уже у нас Пушкина! к этой мысли нельзя привыкнуть!».

29 января 1837 года, дневник А. В. Никитенко [отрывок].

'… Мы понесли горестную, невознаградимую потерю. Последние произведения Пушкина признавались некоторыми слабее прежних, но это могло быть в нем эпохою переворота, следствием внутренней революции, после которой для него мог настать период нового величия.

Бедный Пушкин! Вот чем заплатил он за право гражданства в этих аристократических салонах, где расточал свое время и дарование! Тебе следовало идти путем человечества, а не касты; сделавшись членом последней, ты уже не мог не повиноваться законам ее. А ты был призван к высшему служению'.

11 февраля 1837 года, письмо В. А. Жуковского С. Л. Пушкину [отец А. С. Пушкина].

«… Россия лишилась своего любимого национального поэта. Он пропал для неё в ту минуту, когда его созревание совершалось; пропал, достигнув до той поворотной черты, на которой душа наша, прощаясь с кипучею, буйною, часто беспорядочною силою молодости, тревожимой гением, предаётся более спокойной, более образовательной силе здравого мужества, столько же свежей, как и первая, может быть, не столь порывистой, но более творческой. У кого из русских с его смертию не оторвалось что-то родное от сердца?».

26 января 1837 года.

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных.

Едва кареты въехали во внутренний двор, как там начали собираться люди. Привлеченные страшными известиями о смертельном ранении поэта, которые в панике распространяли секунданты, петербуржцы стекались к дому на набережной Мойки. Переговаривались с тревогой в голосе, то и дело понижая голос до напряженного шепота. Причем речь у всех шла об одном и том же — о недавней дуэли Пушкина и Дантеса, и ее последствиях.

— … Ранило в живот, — высокий дворянин с роскошными бакенбардами кутался в плащ. — Примерно сюда.

— Зачем вы показываете на себе, Серж? Это же плохая примета! — хмурился его товарищ, неосознанно касаясь своего живота. — Если в живот, то это очень плохо… Очень плохо, — повторил он несколько раз, горестно качая головой. Похоже, ранение Пушкина считал своим личным горем. — Известно, что сказал врач? Не слышали, уже объявляли?

Чуть дальше с жадностью в голосе сплетничали две неопрятные бабенки, кухарки с виду:

— … Страсть, как страшно, Матрена. Крови натекло, просто ужас. Весь пол в карете кровяной…

— Прямо так и кровяной? — охала ее товарка, застывая с широко раскрытым ртом. — Откуда же столько крови-то?

— Знамо дело, из брюха. Дохтур сказал, что «внутреннее кровотечение», — медленно произнесла явно незнакомое слово кухарка, морща при этом сильно лоб. — Поняла? Нутро все порвало.

— Ах! — вскрикнула первая, судорожно начиная креститься. Раз за разом клала крестное знамение, словно это сейчас могло как-то помочь. — Господи, господи…

Укрывшись от пронизывающего ветра за колонной, степенно беседовали двое мужиков — пожилой истопник с чумазым лицом и полный кучер стеганном потертом армяке. От одного разило отвратительной сивухой, что, наверное, и объясняло его синюшний цвет лица, а от второго — ядреным табаком.

— … Нежто, прямо в голос кричал от боли? — дивился истопник, страдальчески держась за голову. — Как так?

— А вот так! Просто дурниной орал! — сказал, как отрезал кучер. — Исчо матерился при том, как последний сапожник. Каков я матерщинник, а то половину словов не разобрал.

Первый заинтересованно дернул лицом, густо измазанным сажей. Видно, интересно стало, как господа при смерти ругаются.

— Значит-ца, поначалу какого-то японского городового поминал, — начал вспоминать кучер, донельзя довольный таким вниманием. — Потом про кузькину мать начал орать. Я мол, вам покажу кузькину мать, всю харю ботинком измочалю… Також обещался всех на британский флаг порвать, и глаз натянуть на ж… Ой, дохтур едет!

Во двор едва не влетела карета. Громко покрикивая на взмыленную лошадь, кучер правил прямо к крыльцу:

— Расступись, задавлю-ю!

Карета еще катилась, а на подножку уже выскочил полноватый мужчина в черном сюртуке нараспашку. Весь бледный с пылающими огнем щеками. Крепко прижав к себе внушительный саквояж, он спрыгнул на мостовую и легко вбежал по ступенькам.

— … Сам Арендт Николай Федорович! Да, да, он самый! — человека, только что прибывшего в карете, конечно же узнали. Это был Николай Федорович Аренд, самый знаменитый профессор медицины и хирургии Петербурга, к которому не раз обращались и сам император Николай I Павлович. — А кто же еще? Он самый.