Меч тени и обмана (ЛП) - Дарк Люсинда - Страница 61

Он делает шаг вперед, и я делаю шаг назад, мы двигаемся синхронно, пока я не чувствую камень у своего позвоночника и не останавливаюсь, когда он нависает надо мной. Золотистые глаза прищуриваются на моем лице, темнея по краям. — Ты думаешь, это был мой выбор?

Даже если я могу понять его боль от потери друга, он должен знать, каким это делает его в глазах Богов, которые организовали смерть Дариуса как акт веселья для их собственного нездорового развлечения. — Вы ведете себя так, будто у вас нет выбора, хозяин Теос, хотя на самом деле у вас их предостаточно. — Гораздо больше, чем мне когда-либо давали.

— А выбор моего рождения? — возражает он. — Я не выбирал быть сыном гребаного Бога! — Его кулак врезается в стену за моей спиной, заставляя дождь пыли и каменной крошки осыпаться мне на лицо и плечо. Я не вздрагиваю, и через мгновение, когда он осознает свои действия, его глаза расширяются.

— Возможно, — отвечаю я, — но вы, несомненно, воспользовались преимуществами, которые дают вам то, что вы сын Бога. Вы наслаждаетесь этим.

— О нет. — Он трясет передо мной пальцем, обнажая зубы, забывая об отсутствии реакции, которую, я уверена, он привык получать от других Терр. — Нет, ты не вправе судить меня, маленький гребаный человечишка. — О, если бы он только знал. — Я бы ни за что не наслаждался, как ты говоришь, «преимуществами» своей божественной крови и статуса, если бы мне не нужно было отвлекаться от той ебаной боли, которую всё это мне приносит!

К концу своих слов он кричит мне в лицо. Слюна слетает с его губ, а бледная плоть на щеках становится все краснее с каждым вдохом. Он моргает, как будто осознав, что окончательно потерял контроль, и через мгновение делает шаг назад. Когда он снова заговаривает, его голос приобретает нормальный тон.

— Я заглушаю это, — тихо признается он. — Сексом, наркотиками и выпивкой. Я заглушаю себя, Кайра… но не думай, что я не ненавижу свое собственное существование. Не думай, что я не жажду того, что есть у людей, даже если у меня есть гораздо больше. — Он смеется, хотя в этом звуке нет ни капли настоящего веселья. — Боги — жадные создания, — говорит он, — и их дети ничем не отличаются.

Это, я полагаю, первое, что он когда-либо сказал, с чем я полностью согласна и это касается и меня саму, хотя он об этом и не подозревает.

Теос отворачивается, и его голова опускается на грудь, прежде чем он поднимает ее и двигается. Он широкими шагами пересекает комнату и подходит к креслу, лежащему на полу. Быстрым движением руки он хватается за твердую заднюю стенку, водружает его на место, поворачивает и снова разваливается на нем. Его голова откидывается назад, и его белые волосы, всего на несколько тонов светлее моих — и с гораздо меньшим количеством серебра в них, — зачесываются посередине по обе стороны от лба. Его глаза открыты, но невидящие, поскольку он прищуриваются в сторону тени — мимо меня, мимо стен и, возможно, даже мимо правды, в которой он только что признался мне.

За тишиной следует такт, затем другой, и когда единственным его движением становится медленное скольжение ноги в ботинке, которая вытягивается наружу и лежит на полу, когда он еще глубже проваливается в кресло, и какая бы депрессия ни овладела его разумом, я решаю, что с меня хватит. Вздохнув, я иду через комнату к шкафчикам со спиртным, стоящим в углу с широко открытыми дверцами.

— Тебе не разрешается двигаться без моего разрешения, — устало говорит он, как будто слова выдавливаются из него бессознательно, а не по его собственной воле.

— Тогда, — говорю я, нахожу полную бутылку рома янтарного цвета и достаю ее с полки, — я предлагаю вам либо дать мне разрешение, либо выпороть меня, потому что я не собираюсь останавливаться.

Подошва его ботинка стукается об пол позади меня, но я не слышу скрипа кресла, который подсказал бы мне, что он встал, поэтому продолжаю идти. Я беру стакан и опрокидываю его тоже, а затем открываю бутылку, наливая внутрь изрядное количество.

— Ты думаешь, я этого не сделаю?

— Что? — Спрашиваю я. — Выпороть меня? Нет, я уверена, что вы бы так и сделали, если бы действительно захотели. — Я закрываю бутылку ликера, когда бокал почти опрокидывается от наполнения, а затем ставлю его на место в шкаф.

— Кажется, тебя не слишком волнует эта идея, — комментирует он. В его тоне сквозит замешательство, как будто он не совсем понимает мои мотивы. Честно говоря, я тоже теряю рассудок. Как бы мне этого не хотелось, я чувствую родство с Теосом Даркхейвеном. Я понимаю ненависть, которая живет в нем. Страх. Гнев.

Я жестокая. Злая. Но я не родилась такой. Ни одна маленькая девочка не рождается такой. Я научилась быть такой из-за необходимости, и то же самое можно сказать о братьях Даркхейвен.

Я реагирую на слова Теоса и закрываю дверцу шкафа, прежде чем повернуться к нему. — Не волнует. — Я была права — он все еще сидит в кресле, только теперь его нога снова приподнята, а не вытянута. Я подхожу к нему и обхожу кресло, прежде чем протянуть стакан.

Золотые глаза устремляются на мое лицо. — Что это?

— Ликер, — невозмутимо отвечаю я.

Он машет рукой, словно приказывая мне убрать это. — У меня уже есть… — Он замолкает, пытаясь дотянуться до пола, но обнаруживает только пустую бутылку. Солнечные глаза Теоса снова и снова мутно моргают, глядя на прозрачную бутылку, пока я со вздохом не беру ее у него и не ставлю обратно на пол.

Я снова протягиваю стакан с янтарной жидкостью. — Возьмите, — приказываю я. — Это поможет облегчить бремя боли.

— Да, — говорит он. — Обычно физической боли.

— Выпейте это, несмотря ни на что, — говорю я. — Алкоголь, вылитый на раны, снимает физическую боль, но тот, который пьешь, снимает боль внутри.

— Я действительно прикажу тебя выпороть, — угрожает он.

Я пожимаю плечами и продолжаю протягивать стакан. — Вы сделаете то, что должны. Теперь пейте.

Он усмехается и, наконец, тянется вперед, выхватывая стакан из моей руки. Немного рома выплескивается через край и попадает мне на пальцы, когда он подносит бокал к губам. Я поднимаю руку и слизываю остатки. Это приятный ром с пряностями. Стакан останавливается прямо перед тем, как поднести его ко рту.

— Ты странная, — говорит он.

— Я часто это слышала. — Мне это уже говорили, когда я в первый день в Академии бросила вызов ему и его братьям из-за их, похоже, забытого пари.

— Ты не делаешь то, что тебе здесь говорят, и если другие узнают об этом, это буду не просто я, угрожающий выпороть тебя. Это будет кто-то, у кого нет намерения позволить тебе пережить порку.

— Это предостережение, которое я слышу? — Спрашиваю я, ошеломленная. — От моего великого Хозяина и великодушного сына Бога Теоса Даркхейвена?

Его лицо напрягается, и он подносит стакан к губам. Он делает большой глоток ликера, осушая добрую половину стакана менее чем за несколько секунд. Когда он отпускает ободок, то бросает на меня мрачный взгляд. — Не называй меня так, — приказывает он.

— Как? Вашим именем?

— Нет. — Его голос звучит глухо, когда он говорит, и становится глубже, более… интимным, когда он продолжает говорить. — Хозяином или… Сыном Бога. Тебе не разрешается называть меня по титулам или статусу. Для тебя я просто Теос.

Между нами опускается покров тишины. Я не уверена, что сказать, поэтому предпочитаю вообще ничего не говорить и вместо этого отвечаю действием, а не словами. Я протягиваю руку, беру стакан у него в кулаке и осторожно забираю его у него. Запрокидывая голову, я встречаюсь с ним взглядом, прикладываюсь к тому месту на стакане, которого касались его губы, и пью. Остаток жидкости попадает мне в горло, прожигая путь в желудок, когда я выпиваю все это несколькими глотками.

— Я действительно верю, — говорю я, когда, наконец, набираю воздух в легкие, — что это могло бы стать хорошим шагом к тому, чтобы завести друзей, а не союзников или врагов.

Его взгляд фокусируется на мне на несколько мгновений, и я наблюдаю, как изгиб его полных губ изгибается в улыбке. Теос проводит языком по внутренней стороне щеки, когда поворачивает голову, и его внимание падает на мое горло, а затем ниже, прежде чем вернуться к моему лицу. — Ты плохо выполняешь приказы, — повторяет он.