"Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Хван Евгений Валентинович - Страница 688

Составили график, по которому каждая квартира дежурила по четыре часа у двери подъезда. Мужики дежурили ночью. Дежуривший выпускал из дома всех, впускал же, предварительно убедившись через окошко в железной двери, что стучащий в дверь — свой. В принципе, ничего ведь сложного, — и я дежурил.

Людей в Башне, мужчин становилось все меньше, график дежурств приходилось переписывать все чаще. Батя одно время носился с идеей организовать «коммуну» среди остающихся, чтобы все вносили в общий котел часть своих продуктов — типа, готовить сразу на всех и быстрее и выгоднее, но идея, хотя и встретила вялую поддержку, не прижилась — все предпочитали хавать по своим норкам. Батя потрепыхался — и плюнул.

В эту ночь, уже ближе к утру, дежурил я. Уже хотелось спать, я посматривал на время, в очередной раз прогнав на айфоне Марио по лабиринтам, когда спустился этот дядька — Сергей Петрович Мундель-Усадчий, как он представился, журналист, снимавший уже давно квартиру в нашем подъезде, 30-ю. Разговорились с ним. Я пожаловался на просто зверский сенсорный голод, — так, что ли, это называется, — что без компа я буквально дохожу… Тезка мне посочувствовал, но, как и батя, кстати, указал на то, что ведь сотни лет жили люди и без интернета. Читали книги. Бумажные книги, в которых столько «разумного доброго вечного». Я скептически сморщился, но он с жаром мне стал доказывать, что за всю историю человечество накопило… и все такое. Как, — говорит, — люди жили в 18–19 веках? Книги читали, музицировали, в гости друг к другу ходили. Была, говорит, насыщенная эмоциональная жизнь, не то что сейчас. Письма друг другу писали, даже жанр такой был, — «эпистолярный» называется. Сказал, что просто мне некому составить тематический план для самообразования, и подобрать авторов. Я заинтересовался — говорил он хорошо, гладко, убедительно. Ну так! — журналист; он в прошлом правительстве еще в каком-то департаменте работал. Журналистов я уважал…

Он сказал, что у него дома очень неслабая библиотека мировой литературы, и пообещал помочь мне с книгами. Я обрадовался. Договорились встретиться утром, часов в девять.

Я уже собрался уходить, когда он спросил, чего я с собой таскаю спортивную сумку — «Кофе и бутерброды, что ли?», — и улыбается. Ну, я подумал, что он, наверное голодный, — не все ведь такие предусмотрительные как батя; и решил, что завтра, когда пойду к нему за книгами, возьму ему жрачки, — у нас ведь много.

— «Нет,» — говорю, — «Не кофе-бутерброды, а так…» Я застеснялся, и почему-то все же… Ну, наверно мне хотелось «показать себя» перед этим умным, начитанным дядькой, который обещал мне помочь с книгами, — и я показал ему обрез бинелльки, что таскал в сумке и на дежурство — «Мало ли что!..»

Оооо, он сразу меня зауважал! Видно было, что я в его глазах махом поднялся на пару ступенек! Уважительно попросил посмотреть, и так осторожно повертел в руках, рассматривая чеканку и классное полированное ореховое цевье. Я уже хотел забрать и идти домой, но тут он так почти жалобно попросил:

— Послушай, тезка, ты оставь мне его до конца дежурства… Тут и правда ведь… С оружием как-то спокойней себя чувствуешь — вдруг ломиться будут. Так хоть припугнуть через окно, или тревогу поднять — не бегать же и не стучать в двери! Я знаю-знаю, что незаконно — но мы ж с тобой теперь друзья, правда? Я никому и не скажу, и не покажу. А завтра у меня и заберешь, когда за книгами поднимешься.

— Ладно, — говорю, — Только вы уж никому!

Он уважительно покивал, и я, оставив ему бинелльку с парой патронов в стволах, пошел отсыпаться.

На следующий день, вернее, утром этого дня, я, наскоро умывшись и позавтракав, собрался сбегать в 30-ю, но батя припахал немного поперетаскивать из запасов от Элеоноры к Васильченкам. Понапрягавшись полчаса, я, когда проходил мимо вестибюля нашего подъезда, был окликнут очередным дежурным:

— Сергей, предупредите отца, чтобы опять график переделал, — еще один мужчина съехал.

— Кто такой? — спрашиваю, забирая у него снятый со стены старый график.

— Этот, очкастый журналист с 30-й, который ночью дежурил.

— Как с 30-ой?… — у меня как-то нехорошо заныло под ложечкой, — Точно с 30-ой?…

— Да он, он, тот, что по графику тебя менял сегодня.

— Как… «съехал»?… Не может быть… Он ничего такого… Может, не съехал, а пошел куда на рынок или по делам? А?…

— Нет, съехал, съехал. Вернее — ушел. Пешком. Нагрузился двумя сумками и ушел; насовсем сказал. Вроде как в «Центр Спасения», или как.

— Неее… Неможет этого быть… — нехорошее предчувствие сложилось в свинцово давящую уверенность, но я еще сопротивлялся очевидности:

— А он, может, оставил чего? Ну, сумку?…

— Нет, ничего не оставлял.

Нет! Не может быть! Такой нормальный дядька, журналист!.. Этого не может бы-ы-ыть!

Перепрыгивая через ступеньки я понесся к его квартире. На стук никто не отвечал. На СИЛЬНЫЙ стук тоже никто не отвечал… Захлебываясь во вдруг откуда-то взявшихся слезах, я пинал дверь, молотил в нее кулаками. Меня жгла обида и понимание чудовищной несправедливости — ведь я ему поверил, доверил по сути самое дорогое что у меня было — оружие, а он… Взрослый, умный, серьезный и эрудированный дядька… УКРАЛ у меня, у пацана по сути, мое оружие; просто взял — и украл! И сбежал! С моим оружием — которое + 10 к дерзости, + 20 к убедительности, + 50 к чувству защищенности… Сво-о-о-олочь!!! Я бил и бил ногами в дверь, пока на ней не лопнул кожзам, а у меня не заболели ступни ног. Потом я сел возле нее и разрыдался. Слезы текли потоком.

Потрясение было настолько велико…

Три года назад, когда у меня еще не было своего компа, и я вожделел его всеми фибрами своей тогда еще детской души, Антон дал мне на выходные свой МакБук. Поиграться.

Батя, кстати, был сильно против, говорит «Хочешь играться, — садись вон к моему, стационарному, когда я освобожусь, и хоть заиграйся; а брать чужое — не надо!» Но у меня, как потом отметил батя, видимо сильно развит «собственнический инстинкт», — мне хотелось иметь «свой». Антонов комп был, конечно, не мой; но можно уже было представлять, что я обзавелся своим, собственным — и не нужно ждать, пока там батя соблаговолит очистить место для «поиграть» за своим рабочим. Два дня антонов МакБук стоял у меня на столе, а батя бухтел «отнеси на место», но я его не слушал нифига… На третий день, когда мы были на кухне, в моей комнате раздался страшный грохот. Подорвавшись, мы побежали туда и увидели страшную картину: тяжеленная стенная полка с моими книгами-учебниками, сувенирами и всякой всячиной сорвалась и углом въехала всей тяжестью прямо в стоящий под ней на столе антонов комп…

Это было ужасно. Это было такое ощущение непоправимой трагедии, что тогда я просто даже не мог плакать, так я был потрясен… Конечно, родичи потом купили Антону на замену точно такой же, но я еще несколько месяцев по ночам вскрикивал и просыпался, «видя», как полка обрушивается на открытыйеприветливо светящийся заставкой комп, ломая его вдребезги… Эдакая «неумолимая рука судьбы»!

Вот и сейчас я чувствовал что-то подобное, только намного-сильнее, — обрез бинелльки был не просто забавной престижной игрушкой, — это был ИНСТРУМЕНТ, инструмент выживания в Новом Мире, — и теперь у меня его украли.

К чести бати и Толика надо сказать, что они почти что и не стали мне пенять на такую бездарную потерю оружия. Батя только сказал:

— Вот зачем ты его притащил? А если бы менты? Ты мог бы попасть существенно серьезней, чем с просто пропажей!

А Толик вздохнул:

— На ошибках учатся, правда, Серый?

Не в силах сдержать слез, шмыгая, стыдясь этих слез, низко опустив голову, я кивнул.

— А этого журнализда, случись нам с ним еще пересечься на узкой дорожке… Ну, ты понял.

Понял я все; все я понял. Но обреза уже не вернуть…

— Да фиг там он в «Центр Спасения» пошел, это он так, порожняк прогнал. Не пускают туда с оружием.

— Ясное дело. Эх, люди… Серый, Серый… Нельзя быть настолько доверчивым. Я мог бы, конечно, как это модно у «разочарованных личностей», сказать что-нибудь вроде «Все люди сволочи», — но это все не так, неправильно. Люди не сволочи, люди — они как люди, в разных обстоятельствах разные. Я ведь тоже был… Ну, наивным романтиком относительно людей. Вот и с твоей мамой тоже… Ну ладно. Знаешь, что меня относительно людей сильно «торкнуло» однажды?… С тобой вот, Серый, случай. Ага-ага, с тобой. Ты не помнишь, конечно, — маленький еще был. Девяностые, типа, тебе тогда еще годика не было. Ты ж у меня… Типа, поздний ребенок, — батя хмыкнул, но глаза его подозрительно заблестели, — Я, понимаешь ли… Словом, я очень рад был, что у меня теперь есть сын, и что именно сын — тоже был рад; вот так вот, если очень сухо сказать. Мы как-то с твоей мамой пошли в магазин — тогда эпоха тотального дефицита была, за всем очереди просто сумасшедшие… А летнюю коляску с тобой оставили на улице. Че там — тепло, солнышко светит, ты сидишь, в комбезике, — дело весной было, — гыгыкаешь так довольно… Минут через пять я выхожу чисто проверить как ты — а ты ревешь… А около тебя на корточках какой-то парень, и что-то делает… Я сначала не понял нифига, иду к нему, — он оборачивается, — и как шарахнется в сторону!.. И говорит: «Да я ничего, я вот ему кроссовочек поправить хотел, у него кроссовочек с ноги спал…», — и тикать… Я, видимо, тормоз… тогда был. Я сразу и не понял ничего. А ты ревешь!.. Тут смотрю — а у тебя один кроссовочек расшнурован, а второй вообще уже снят, и рядом стоит… Хорошие такие детские кроссовочки были, импортные, понятное дело, по тем временам-то; даже и не наши, а это нам тогда родственники поносить дали, после своей девочки, она тебя на год старше. И вот тут я понял, что он хотел снять и украсть кроссовочки с моего маленького сына…