Бабочка в стекле (СИ) - Левашова Елена - Страница 82

Борис тоже молчал и не поднимал тему расследования в разговорах с женой: он был уверен, что ей ничего не известно!

Анна передала мужу запрос в детский дом от Лисицыной, который перевела на немецкий по её просьбе. Она еле сдерживала волнение за Бориса: определённо, сотрудничество со следствием, повышало риск для его жизни.

Глава 26.

Борис вызвал такси. В этом районе Кёльна за все время работы холдинга в Германии он был всего несколько раз. Линденталь – самый западный городской округ Кёльна. Ингрид Фишер проживала в районе Зюльц. Он славился обилием школ и других учебных учреждений. Здесь же находился средневековый замок на воде, а также старинный детский дом, в котором ждали распределения в приемные семьи поступившие дети.

Борис сохранил адрес и телефон Ингрид в заметках смартфона. На телефонный звонок фрау не ответила. Он показал водителю такси адрес. Тот утвердительно кивнул и тронулся от центральных улиц в переулки жилых районов. Проехав уютный сквер, автомобиль остановился возле дома по указанному адресу. Борис попросил водителя подождать.

Небольшой, аккуратный двухэтажный дом был рассчитан на несколько семей. Борис постучал в одну из дверей, но хозяева не ответили. Из второй двери выскочила женщина средних лет, невысокая, в накинутой на плечи куртке, с тойтерьером на руках. Собака заливалась раздражающим лаем.

– Добрый день. Ингрид Фишер? – спросил Борис женщину по-немецки.

Она заплакала, выпустив собаку из рук. Когда фрау успокоилась, Борис повторил вопрос. Он подумал, что женщина страдает из-за потери приемной дочери – Ирины.

Сначала незнакомка подозрительно разглядывала Бориса, а затем спросила, для чего ему понадобилась Ингрид. Борис ответил, что у него важное дело к и обсуждать подробности с посторонними ему бы не хотелось.

– Она умерла несколько дней назад... – женщина снова начала всхлипывать.

– Как? Как это произошло? – Борис оторопел от услышанного.

– Отравилась! Приняла огромную дозу снотворных и успокоительных препаратов. Бедные дети... У неё три приемных сейчас, не понимаю, о чем Ингрид думала?

Борис не мог поверить услышанному! Неужели мать способна пойти на такой шаг? Однозначно, здесь что-то случилось. Борис начал расспрашивать соседку Ингрид о подробностях её смерти, только женщина заверила его, что дело не возбуждали и признаков насилия при вскрытии не обнаружили.

Удручённый, он вернулся в автомобиль. Таксист ждал его. Борис указал ему адрес детского дома и попросил ехать туда.

– Валентина Васильевна... – он позвонил капитану Лисицыной во время пути. – Ингрид умерла, отравилась таблетками.

– Господи! Это сделали эти трое… Ян, Хельга и Клаус. Борис Михайлович, будьте осторожны, прошу вас! Я настаиваю на вашем возвращении домой!

– Не могу я вернуться. У меня работа здесь полностью развалена, это, во-первых. А во-вторых, я еду в детский дом. Наверняка у них есть личное дело Клауса, фотографии...

– Вы понимаете, что они убирают свидетелей, безжалостно, хладнокровно? Не пощадили Ирину, не пожалели приемную мать!

– Товарищ капитан, именно поэтому мне нужно все узнать о нем! Почему ни я, ни отец не знаем причины его поступков в отношении нас?

Лисицына нервно шагала по кабинету в ожидании звонка Бориса. Он пообещал позвонить сразу же после разговора с директором.

Охраннику при входе в детский дом Борис по-немецки объяснил цель своего визита. Бегло прочитав бумагу, заверенную комитетом, тот проводил его к директору учреждения.

Борис, не теряя ни минуты на сантименты, попросил личное дело Клауса Майера, Хельги Кауфман и Яниса Шварца. Высокую, крепкого телосложения женщину в очках с тонкой серебристой оправой в подробности расследования российского следственного комитета он посвящать не стал.

«Они нужны нам как свидетели. Не более...» – Борису представлялись жуткие картины убийства Ирэны и Ингрид... Подвергать ещё одного человека опасности он не хотел.

Фрау Петерс – так звали директора – проворно набрала телефонный номер и дала поручение сотруднику канцелярии. Пока искали личное дело, добродушная женщина предложила иностранному гостю кофе.

Борис вышел из здания детского дома в промозглую вечернюю мглу. В Красноярске было уже очень поздно, учитывая пятичасовую разницу во времени, но обещания, данного капитану Лисицыной, он решил не нарушать.

– Валентина Васильевна, со мной все в порядке. Еду на такси в свою квартиру. – Начал он разговор.

– Слава Богу! Рассказывайте! – выпалила Лисицына взволнованно. Очевидно, спать она не ложилась, с тревогой ожидая известий.

– Вся документация по нашим подозреваемым у меня на руках. Рассказывать очень долго. Я пришлю вам официальные документы на почту, хорошо?

– Конечно, это даже предпочтительнее.

Утром следующего дня, как только в кабинет зашёл Игнат, Валентина познакомила его с открывшимися фактами:

– Хельга Кауфман поступила в Кёльнский детский дом в десятилетнем возрасте. Её родители-наркоманы были лишены родительских прав. Судьба их неизвестна.

– Янис Шварц... Игнат, тут очень интересно, послушай! Родители Яниса – идейные террористы, участники многочисленных терактов в странах Ближнего Востока. Его отец воевал по контракту, после ранения и контузии появились симптомы нарушения психики: повышенная жестокость, агрессия... Его уволили из рядов военнослужащих. Проходил по делу об участии в массовых беспорядках в Европе и на Ближнем Востоке вместе с матерью Яниса. Уничтожены во время операции по освобождению заложников...

– Сколько ему было? – спросил Игнат задумавшись.

– Пятнадцать лет, – ответила Валентина. – Угадай, на чём в преступной банде специализировался отец Яна?

– Дайте, догадаюсь! Самодельные бомбы?

– В точку! – ответила Лисицына.

– Валентина Васильевна, не томите! Что по Клаусу?

– Клаус Майер поступил в детский дом в четырнадцатилетнем возрасте после смерти родителей. Мать мальчика погибла от перелома шейных позвонков в результате падения с лестницы. В убийстве на почве ревности обвинили отца Клауса, который её столкнул! Вину свою он признал.

– Так он отсидел? – осведомился Игнат.

– Умер через год от ножевого ранения во время драки в тюрьме. К этому времени Клаус уже был под опекой Ингрид.

– Со всеми остальными детьми?

– Именно. Ингрид всех четверых взяла одновременно. К сожалению, сведения из личных дел на этом заканчиваются, больше никакой информации добыть не удалось.

– Товарищ капитан, это уже немало. Я считаю, надо предъявлять обвинение и подавать в международный розыск по делу об убийстве Миллер и покушении на Бориса.

– А по Клаусу что? – произнесла Валентина.

– Ничего... Улик на него нет. Но есть же на Хельгу и Яна? Отпечатки Хельги в квартире Савицкой, след от обуви Яна, показания свидетелей и камер видеонаблюдения.

– Отпечатки и следы могут принадлежать и не этой парочке. Это лишь наши предположения. Это во-первых! А во-вторых, надо найти Клауса... Надо хоть одного из них найти! Ты понимаешь, что судить и сажать их должны мы? Германия не выдаст их и вряд ли осудит. К сожалению...

Перед Валентиной стояла дилемма: подать официальный запрос в Интерпол о розыске подозреваемых в преступлении Клауса Майера, Хельги Кауфман и Яниса Шварца или спланировать дальнейшую работу так, чтобы они до последнего не знали о том, что их подозревают. Одно дело – запрос информации, но совсем другое – обвинение в преступлении.

После официального запроса портреты разыскиваемых появляются на сайте Интерпола, а значит, в Красноярск эти личности больше никогда не прилетят.

Капитан Лисицына прекрасно понимала, за что убили Ингрид: очевидно, после разговора с Анной, она позвонила кому-то из этих троих и рассказала о смерти Ирины. А заодно поделилась новостью о разговоре с переводчиком российского следственного комитета, которой похвалилась всеми своими детьми! Она выдала их имена, дала номера телефонов, чем пошатнула их безнаказанность.