Осколки на снегу. Игра на выживание (СИ) - Птицына Элина - Страница 2

Фрам, дорогой Фрам — батюшкина гордость, старший наследник, блестящий офицер, настоящий энциклопедист, поэт и романтик… Фрам тогда вез батюшкино тело в Оплот.

Письмо о безвременной кончине отца догнало Ганга через три месяца после приезда. По всему выходило, что удар хватил старого Винзенза через неделю после отплытия Ганга, по дороге на север, в городишке, чье название ни о чем Гангу не говорило.

Он рванулся тогда на пристань, но, как оказалось, только посмотреть на далёкий парус последнего корабля, уходящего на материк. Время штормов надежно отрезало Острова от большой земли на пару месяцев. А после Ганг еще четыре недели плыл по ласковому спокойному океану, который нежной кошечкой ластился к бортам коробля, да еще несколько не мог спуститься на землю Империи: во время штормов случился бунт и Император распорядился никого сомнительного не пускать. И не выпускать. А младший Винтеррайдер оказался как раз таким — неблагонадежным.

После прямых намеков, что, если Гангу разрешат сойти на берег, то только для того, чтоб сопроводить в тюрьму для бунтовщиков, он снова отправился в плавание и с каким — то даже отвращением шагнул на сходни в островном порту. В конце концов, нужно было выполнять батюшкин наказ. А он был предельно прост — не дать угаснуть роду Винтеррайдеров. Если честно, то с этим Ганг как раз и не справился.

15–летний Ганг, отправляясь на Острова, что называется, в одном камзоле, догадывался, конечно, что батюшка что-то припас для младшего, но не ожидал счета в банке и собственного дома в колониальном стиле. Да и кольцо оказалось непростым, оно подтверждало неведомое досель островное гражданство — хорошее подспорье к ведению дел. Но на этом чудеса закончились. Привилегий на Островах не было, будь ты хоть трижды Винтеррайдер в Империи. Но Гангу и не надо было. Хотел жизни простого человека — так вот она.

А вести с Родины, между тем, не радовали. Император ввязался в ненужную войну, от которой Острова только выиграли, поскольку премудро держались нейтралитета и торговали со всеми воюющими сторонами. Ганг из чистого упрямства тогда не вёл дел с противниками империи, но…не прогорел, как многие предрекали. Младший Винтеррайдер оказался смекалистым юнцом.

За два года войны Острова словно налились золотым соком, а вот на материк обрушились невиданные политические катаклизмы, за которыми медленно и неотвратимо притащилась разруха, а потом — голод и эпидемии.

Результаты войны были убийственными для империй-участниц.

Восточная развалилась на множество мелких княжеств, которые сразу же вцепились друг в друга и до сих пор воевали меж собой.

Император вынужден был уступить кайзеру Новые южные земли, коими Империя всего — то полтораста лет пользовалась и выгоду имела немалую. Кайзер же, обретя юг, удержать его не смог: южане взбунтовались и откололись, уведя с собой большую часть кайзеровых земель. Трон его пошатнулся, но устоял.

Несколько месяцев казалось, что Империи повезло чуть больше, чем остальным. В газетах писали, что Император яростно ищет инакомыслие, приведшее к поражению: островные репортеры публиковали новости о массовых казнях в Империи с такой периодичностью, что Ганг боялся брать выпуски в руки, опасаясь рано или поздно увидеть имя брата. Бог миловал.

Однажды газеты протрубили о пропаже единственной дочери императора. 25-летнюю Наследницу утром просто не нашли в собственной спальне Великого Дворца. Все решили, что это козни последней Императрицы, которая единственная из всех жен родила Императору сына. Зачем нужна царственному Младенцу и его Матери соперница? Великая княжна Вера Александровна вероятно закончила свою жизнь в подземельях Царской тюрьмы, рассуждали в газетах.

В тот день Ганг напился. Княжну он знал хорошо: Фрам входил в близкий круг Наследницы.

Не улегся еще ажиотаж от пропажи Веры, как из Империи пришли свежие новости, страшнее прежних. Императора хватил удар, Императрица ушла в монастырь Госпожицы, их сын — Младенец — объявлен новым Императором.

Нет, кричали мальчишки-разносчики, распространяя очередной выпуск газет: Императрица просто больна. Но она, конечно же, рядом с сыном, не смотря ни на что.

Царственный Младенец правил месяц. Няньки ли не уберегли, несчастный ли случай был, халатность ли чья-то, умысел злой… Да только оборвалась царская колыбель и — насмерть придавило младенчика. Регент — князь Морозов — убедительно лил слезы, но ему не поверили. Морозов был следующим в порядке наследования и репутацию имел преотвратительнейшую. И бунт, которого так боялся старый Император, смел и Морозова, и самую империю, и последнюю Императрицу, которую регент успел посадить в тюрьму — за халатность, конечно же: не уберегла сыночка. Прямо в камере ее и застрелили во время первой волны бунта. За Наследницу. Веру любили в народе.

А власть перешла Директории. Бывшие первые министры Великого Двора полагали, что удержат бешеных имперских коней. И может быть удержали бы, но нашлись те, кто захотел Директорию заменить.

Чехарда во власти имперских земель диктовала громкие заголовки островным газетам. У Ганга от них рябило в глазах. Директория, народники, снова Директория, но уже с другим составом, ибо прежних постреляли в пылу сражений, Независимый Союз, народники и, наконец, Узурпатор, плоть от плоти народников, всему этому безобразию положивший конец. Страшное, смутное время… Революция в Империи, позже получившая название Великого Падения, превратилась в кровавую вакханалию, терзавшую несчастную страну едва ли не десять лет.

Зато Ганг смог вернуться… Узурпатор признал, что Винтеррайдеры перед Родиной не виноваты. Крестьянский сын Савва Иванович Косицын, объявивший себя Узурпатором, вообще оказался человеком умным, цепким, и быстренько обязал Ганга заключить с бывшей Империей несколько торговых договоров. Впрочем, Ганг стремился к этому сам и на условия Узурпатора пошел легко: ему требовалось увидеть брата, а деньги он еще заработает. Косицын же во главе страны показался Гангу далеко не худшим вариантом.

Замок, объявленный народным достоянием, шокировал грязью на парадной лестнице и кучей совершенно оборванных детей.

Дети оказались сиротами, а Фрам — инспектором детского дома. Жил он в покоях своего бывшего камердинера и, кажется, был совершенно счастлив. Занимался детьми, писал стихи и смотрел на младшего с обожанием. Замок он отдал добровольно. Все — народу, как учили народники, а за ними и Узурпатор. И многих маска доброго старого Фрама обманывала, но не Волфганга. Вольфрам же не был откровенен с младшим до конца. И этот тонкий лед Ганг пробить не смог.

Все к лучшему, полагал он, отправляя с Островов корабли с провиантом и одеждой для беспризорников, кои едва ли не из воздуха брались на просторах бывшей Великой Империи. Их исправно привозили в Оплот целыми партиями.

Южный барон замок отдавать не хотел. Повесили на воротах всю семью. И Твердыню Юга взорвали. Весело, с хохотком, писали в революционных газетах, что после взрыва ничего страшного не случилось — никакое зло с юга не пришло, ибо басни эти для устрашения писались, чтоб Южный мог на крови народной жировать…

Но, в отличии от многих Ганг знал условия и северного, и южного договоров и даже держал их в руках — мощный манускрипт Северной Пустыни, от которого, кажется, веяло холодом; и легкий — на тонкой шелковой бумаге — свиток Великой Степи, в шелесте которого слышалось пение стрел… От газетных шуточек Ганга оторопь брала. С другой стороны, страшного ничего и правда пока не случилось… Отторгнутый Юг ввязался в войну с восточными княжествами, которые возникали и исчезали так часто, что их названия уже никто не запоминал. Остальным землям империи это давало шанс на — на что? На то, что войны с Югом не будет? Или будет… когда-то потом? Когда?

Нет, все-таки Фрам был кругом прав. Оплот — гарантия Севера — стоял целый и даже практически не пострадавший. Что лестница? Её и помыть можно. А дети никому не мешают: живут, учатся, растут.