"Фантастика 2025-122". Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Зубачева Татьяна Николаевна - Страница 640

– Да, – Чак не замечал уже ничего, даже того, что его руки не висят вдоль тела, а прижаты к груди в боевой стойке. – Да, мстят равному, не так, что ли?!

– Молодец! – тихо сказал Жариков.

Так тихо, что его услышал только Андрей. Он быстро удивлённо глянул на Жарикова и снова уставился на Чака, готовый в любой момент подхватить того. Чак перевёл дыхание, вызывающе вскинул голову.

– Тебе нравилась твоя работа? – спросил Никлас.

– Меня не спрашивали! – резко ответил Чак.

– Твой хозяин был садистом, и ты – такой же.

– Нет, – вмешался Андрей, – нет, сэр, он не садист, садист – это…

– Это кто? – Никлас говорил спокойно, но его спокойствие заставило Жарикова нахмуриться. – Ты ведь получал удовольствие от своей работы. Тебе нравилось и мучить, и убивать.

– Белых! – крикнул Чак.

Но Никлас продолжал:

– Так ты ничем не лучше своего хозяина. Ты – такой же!

– Нет!

– Да, – твёрдо, даже жёстко ответил Никлас. – Из всей десятки Говард тебя Ротбусу отдал. Именно поэтому.

– Нет, – хрипло выдохнул Чак.

– Что нет? Твой хозяин Спенсер Рей Говард!

Андрей успел подхватить падающего Чака и усадить того на кровать. Укоризненно посмотрел на Никласа.

– Мало ли у кого какой хозяин был. Так что, всю жизнь ему эту сволочь… Говарда поминать?

Никлас с улыбкой посмотрел на него. А Андрей, стоя рядом с Чаком, продолжал:

– Это уже прошлое. Ни исправить, ни изменить уже ничего нельзя. Время… – он запнулся, подбирая слово, – его не вернёшь, ну, не пойдёшь обратно, ну…

– Необратимо, – подсказал Жариков.

– Да, спасибо! Необратимо, понимаете?

– Замолол, – буркнул пришедший в себя Чак. – Вот влепят тебе сейчас, что без «сэра» говоришь, так и узнаешь, необратимо оно или нет.

– Философ, – Никлас подмигнул Жарикову и снова стал серьёзным. – Всё правильно, время необратимо, и шёл я сюда не за этим, – он посмотрел на Чака, – если бы твоя кровь, твоя жизнь вернули хоть одного из моих товарищей, хоть одного из замученных тобой, меня бы ничто не остановило. Но… незачем о невозможном. Я хотел поговорить с тобой о другом. Другом человеке. Вот об этом, – он достал из кармана карточку и очень естественным жестом протянул её Чаку.

И таким же естественным движением Чак поднял руку и взял её. И тут же уронил – пальцы не смогли удержать бумагу – изумлённо глядя на свою руку. Андрей, гибко нагнувшись, поднял карточку и не удержался. Хоть и хотел сразу отдать Чаку, но посмотрел. Его подвижное выразительное лицо окаменело. Он резко сунул Чаку фотографию.

– Держи!

И отошёл к окну. Встал там спиной к находящимся в комнате и застыл. Чак удивлённо посмотрел на него, перевёл взгляд на лежащую на ладони фотографию, пожал плечами и протянул руку Никласу.

– Я не знаю его, сэр.

– Не узнаёшь, – поправил его Никлас, забирая фотографию. Усмехнулся: – не хочешь узнавать так же, как не хотел называть своего хозяина, – и повернулся к Жарикову: – Извините, доктор, но… можно вас на пару слов?

– Я ещё зайду, – сказал Жариков Чаку, выходя следом за Никласом.

Мягко хлопнула дверь. Чак, сидя на кровати, удивлённо разглядывал свои руки, осторожно пробовал сгибать и разгибать локти, вращать кистями, шевелить пальцами. Андрей по-прежнему стоял у окна, упираясь лбом в стекло.

– Андре, – тихо позвал Чак, – Андре!

– Чего тебе? – глухо, словно через силу, отозвался Андрей.

– Они заработали, слышишь?! – Чак вскочил на ноги, встал в боевую стойку и неловко сделал боксёрский выпад, правой, левой, опять правой. – Оглох, что ли?! У меня руки ожили! – заорал он в полный голос.

Андрей оттолкнулся от окна и мимо него пошёл к двери.

– Андре, – растерялся Чак, – ты… ты чего? – и вдруг сообразил: – Так ты того, что на фотке, испугался, что ли? Да плюнь, он же наверняка подох давно.

Андрей остановился перед ним, оглядел с ног до головы.

– Руки, значит, заработали? – у него дёрнулись губы. – Можешь опять убивать, значит? Ну, и радуйся, палач. И не лезь ко мне.

– Ты чего, – Чак положил руку ему на плечо и тут же отлетел от хлёсткого удара, неожиданно сильного и болезненного.

– Ещё раз лапнешь меня, – Андрей говорил, чётко разделяя слова, – или другого кого, убью. Запомни. Ты уже не больной.

И вышел, хлопнув дверью. Постанывая от боли, Чак добрался до кровати и сел. Какая муха парня укусила? Ну и хрен с ним. Поганец – он поганец и есть. Главное, что руки заработали. Кулак сжимается плохо, суставы потеряли подвижность, а мышцы – силу, но… но это же пустяки. Это он и разработает, и накачает. И к Гэбу уже тогда сходит, покажет, пусть знает, что восстанавливается всё…

И он очень легко забыл о страшном госте, его словах, фотографии, прозвучавшем запретном имени – ведь это другой сказал, да ещё и беляк, а он тут совсем ни при чём. Он просто ничего не помнил, занятый своими руками.

Андрей шёл быстро, почти бежал. Куда? Всё равно куда, лишь бы… И остановился, словно налетел на невидимую и ощутимую только им преграду. А в самом деле, куда он бежит? От себя не убежишь, можешь не стараться.

Он огляделся. Да, дальняя аллея, летом здесь гуляют выздоравливающие, а сейчас холодно и пустынно. Андрей зябко охватил себя за плечи, повернулся и побрёл обратно. Сел на первую попавшуюся скамейку и замер. Бегал, бегал и добегался. Зачем, ну, зачем он посмотрел? Не увидел бы, всё было бы хорошо. Порадовался бы вместе с Чаком, что началось восстановление, упражнения бы ему показал, реабилитационные… а так… Выговоришься – полегчает, но к кому он с этим пойдёт? К парням? Им только заикнись про Большого Дока… отметелят за одно напоминание. Тётя Паша… сесть у неё в комнатке, где хранятся швабры, тряпки и всё прочее, и говорить по-английски. Тётя Паша не понимает, она знает по-английски только несколько самых расхожих слов, но она слушает, кивает, вздыхает… именно потому, что она не понимает, ей и можно столько и такого рассказать. Того, что язык не повернётся сказать доктору Юре. А уж доктору Ване и вовсе… нельзя. Ему не к кому с этим идти. Он опять один… один… один…

Андрей сгорбился, почти упираясь лбом в колени, не чувствуя, не замечая посыпавшейся ледяной крупы.

Никлас размял сигарету, но не закурил.

– Извините, доктор, я не ждал… не думал, что именно он.

– Ничего. Вам уже лучше?

– Да, спасибо, – Никлас почти естественно улыбнулся. – Как сказал этот парень? Андрей, кажется? – Жариков кивнул. – Время необратимо. У парня философский склад ума.

– Да, – Жариков взял фотографию доктора Шермана, повертел и бросил на стол. – Жалко, что вы не знаете кода.

– Код может знать Рассел, – пожал плечами Никлас. – Вряд ли он был последовательно индивидуальный. Скорее по группам, сортам… Во всяком случае, именно Рассел поддерживал внушение аппаратурой. Комплексное воздействие, дифференцированное, точечно-направленное излучение… Им обрабатывали и спальников, и телохранителей, и… – Никлас смял сигарету, – и на многих других пробовали… и смотрели, что получится. Исследователи! Извините, но говорить об этом… спокойно я не могу.

Жариков молча подвинул к нему по столу стакан с водой. Никлас благодарно кивнул, но пить не стал.

– А может… может, и правда, оставим прошлое прошлому, доктор? Пусть мертвецы остаются мертвецами, а?

– Если бы это не сказывалось на жизни живых, – вздохнул Жариков. – Спасибо за книги, но их бы зимой, а ещё лучше прошлой осенью… когда подумаю, каково пришлось парням из-за нашего невежества…

– Я понимаю, – Никлас взял наконец стакан и отпил. – Есть и моя вина. Кое-что я понял ещё тогда. И запомнил. Мне бы раньше поговорить с вами, рассказать, но… но я не мог. И сейчас, простите, доктор, не могу. К Расселу я сегодня зайти не смогу.

– Ничего страшного, – утешил его Жариков. – Когда сможете в любое время.

– Да, дня через три я заеду опять, хорошо? – Никлас отставил стакан и встал.

– Разумеется, – встал и Жариков. – Спасибо за помощь.