Любовники. Плоть - Фармер Филип Хосе - Страница 34

– Ну, значит, – сказал он зло, – тебе придется либо научиться целовать пружины кровати, либо вообще обходиться без поцелуев. Потому что я должен носить бороду.

– Послушай, – сказала она, подходя к нему вплотную. – Ты не обязан делать это! Что толку быть ламедийцем, если у тебя не больше свободы, чем было до того? Если ты постоянно должен поступать так, как от тебя ожидают? Почему ты не можешь пренебречь обычаем?

Хэл едва не задохнулся от нахлынувшей на него волны ярости и страха. Он испугался, что может оттолкнуть ее настолько, что она уйдет, но если он уступит, то другие ламедийцы «Гавриила» станут коситься на него с подозрением.

В результате он обозвал ее глупой бабой. Она не осталась в долгу, ответив с той же резкостью. Они поссорились, и лишь незадолго до рассвета она сделала первый шаг к примирению. И когда они закончили демонстрировать друг другу свою любовь, уже взошло солнце.

Утром он побрился. И три дня на «Гаврииле» ничего особенного не происходило, никто не сказал ни слова, и он перестал думать о тех странных взглядах, что ловил – или ему казалось, что ловил – на себе. В общем, он склонялся к мнению, что никто не обратил внимания, или что все слишком заняты собственными делами. Он даже задумался о том, не существует ли каких неудобств, связанных со статусом ламедийца, которых он тоже мог бы избежать.

А на четвертое утро его вызвали в кабинет Макнеффа.

Сандалфон сидел за столом, перебирая пальцами густую бороду. Окинув входящего взглядом светло-голубых глаз, он чуть помешкал, прежде чем отозваться на приветствие Хэла.

– Видимо, Ярроу, – начал он, – вы слишком углубились в ваши исследования жизни кувыркунов и упустили из виду все прочее. Увы, мы все действительно живем отнюдь не в привычной нам среде, и мы все сосредоточены на дате начала нашего проекта.

Он встал и начал расхаживать по комнате.

– Вы, несомненно, знаете, что в качестве ламедийца имеете не только привилегии, но и обязанности?

– Шиб, авва.

Макнефф резко повернулся и наставил на Хэла длинный иссохший, как у мумии, палец:

– Почему вы тогда не отращиваете бороду? – спросил он громко и сердито свел брови.

Хэла будто ледяной водой окатило, как бывало в детстве, когда именно этот прием использовал его гаппт, Порнсен. И мысли смешались точно так же.

– Так я же…

– Мы обязаны не только стремиться к ламеду, но и оставаться достойными его. Чистота и только чистота ведет нас к успеху. Нескончаемые усилия ради сохранения чистоты!

– Прошу прощения, авва, – сказал Хэл дрожащим голосом. – Но я ни на миг не прекращаю усилий ради сохранения чистоты.

Говоря это, он осмелился посмотреть сандалфону в глаза, хотя понятия не имел, что послужило источником его отваги. Отчаянный поступок – врать перед лицом великого чистейшего сандалфона!

– Однако, – продолжал Хэл, – я даже не подозревал, что бритье имеет какое-то отношение к моей чистоте. О реальности либо нереальности бороды ничего не сказано ни в «Западном Талмуде», ни в других книгах Предтечи.

– Ты мне будешь говорить, что есть и чего нет в Писаниях? – заорал Макнефф.

– Нет, конечно же, нет! Но ведь то, что я сказал – правда?

Макнефф снова принялся мерить шагами кабинет. Потом сказал:

– Мы должны быть чистыми. Чи-сто-та! Малейший намек на псевдобудущее, крохотное отклонение от реальности пятнает нас. Да, Сигмен никогда ничего не говорил на эту тему. Но давно и повсеместно признано, что лишь чистые достойны подражать Предтече и носить бороду. Дабы быть чистым, следует и выглядеть чистым.

– Всем сердцем воспринимаю слова ваши! – сказал Хэл.

Какое неожиданное ощущение – внезапно обрести внутри себя твердый стержень. Хэл вдруг понял, что был так потрясен потому, что реагировал на Макнеффа как на Порнсена. Но Порнсен мертв, побежден и пепел его развеян по ветру. И развеял его Хэл собственноручно на траурной церемонии.

– В обычных обстоятельствах я бы немедленно отрастил бороду, – сказал он. – Но я живу среди кувыркунов, чтобы, помимо своих исследований, вести еще и разведывательную работу. Мне удалось выяснить, что кувыркуны считают бороду мерзостью: ведь у них у самих нет бород, как вам известно. И они не понимают, зачем мы отращиваем бороды, располагая средствами уничтожения волос. В присутствии бородатого человека им неловко и неприятно. Будь у меня борода, мне бы не удалось добиться их доверия. Но я рассчитываю отрастить бороду с началом нашего проекта.

– Хм! – сказал Макнефф, задумчиво копаясь в бороде. – Пожалуй, в этом есть смысл. В конце концов, обстоятельства диктуют свои условия. Но почему вы мне не доложили?

– Вы трудитесь как пчела – с подъема и до самого отбоя, – и мне не хотелось вас беспокоить, – сказал Хэл, гадая, что случится, если Макнефф не пожалеет труда и времени чтобы узнать, насколько правдивы его слова. Потому что кувыркуны никогда не распространялись о том, что они думают о бородах. Его вдохновило случайное воспоминание – Хэл читал что-то подобное о реакции американских индейцев на лицевую растительность белых людей.

Макнефф добавил еще несколько слов о важности сохранения чистоты и отпустил Хэла. Тот, все еще нервничая после взбучки, направился домой. Там он выпил пару стаканов, чтобы успокоиться, потом еще парочку – в качестве профилактики перед ужином с Жанеттой. Он обнаружил, что если достаточно выпьет, то вид пищи, исчезающей в ее открытом рту, уже не вызывает у него отвращения.

Глава семнадцатая

Как-то раз Ярроу вернулся с рынка с большой коробкой и сказал:

– Последнее время продукты у нас исчезают со скоростью звука. Ты ешь за двоих? А может, и за троих?

Она побледнела:

– Мо шу! Что ты такое говоришь?

Он поставил коробку на стол и положил руки на плечи Жанетте.

– Шиб, еще как понимаю. Милая, я именно об этом и думаю уже давно, хоть и молчал до сих пор. Не хотел тебя волновать. Скажи, ты… да?

Она смотрела ему в глаза, дрожа мелкой дрожью.

– Нет, нет! Это невозможно!

– Правда?

– Ви. Я знаю – и не спрашивай меня, откуда, что этого быть не может. Только ты больше не говори такого. Даже в шутку. Для меня это невыносимо.

Он притянул ее к себе и сказал, щекоча ее ухо своим дыханием:

– Это потому, что ты не можешь? Ты знаешь, что тебе никогда не родить от меня ребенка?

Густая копна слегка надушенных волос качнулась вниз.

– Да, знаю. Не спрашивай меня, молю!

Он чуть отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза.

– Послушай, Жанетта. Я все понимаю. Мы с тобой – представители разных видов. И твои мать с отцом испытывали такие же трудности. Но дети у них были. Возможно, ты знаешь, что у осла и кобылы может быть потомство, но родившийся в результате их связи мул – стерилен. Тигролев, порожденный львом и тигрицей, тоже обречен на бесплодие. Все дело в этом? Ты боишься, что ты – мул?

Она уронила голову ему на грудь, орошая рубашку слезами.

– Будем реалистами, милая моя, – сказал он. – Может быть, так оно и есть. И что же? Видит Предтеча, что наше положение и без того не назовешь безоблачным, а если бы появился ребенок… так что нам повезло, что ты… ну, что мы с тобой вместе, правда? А больше мне ничего не надо. Ничего и никого, кроме тебя.

Но все-таки он не мог не задуматься, когда утирал ее слезы и целовал ее и помогал убрать продукты в холодильник.

Количество продуктов, которые она поглощала, было просто фантастическим, особенно это касалось молока. Но ее фигура оставалась неизменной. В чем же дело?

Прошел месяц. Жанетта поглощала еду в тех же огромных количествах. И – никаких следов, никаких перемен.

Ярроу списал это на свое непонимание чуждого метаболизма.

Миновал еще месяц. Хэл как раз выходил из корабельной библиотеки, когда его остановил Тернбой, историк-наврум.

– Прошел слух, что технари наконец вывели молекулу, запирающую глобин, – сказал историк. – И на этот раз, похоже, наверняка: на пятнадцать ноль-ноль назначено совещание.