Любовники. Плоть - Фармер Филип Хосе - Страница 36

Хэл снял с полки справочник по гематологии и открыл его на разделе Ca. Прочел, пожал плечами. Возможно, все не так плохо. Похоже было, что у нее какая-то форма гиперкальцемии, проявляющейся обычно в самых разных заболеваниях – от рахита и остеомаляции до хронического гипертрофического артрита. В общем, точный диагноз вызывает затруднения, но страдала Жанетта от дисфункции паращитовидных желез.

Следующий ход был связан с фарма-машиной. Хэл нажал три кнопки, набрал номер, выждал две минуты и поднял дверцу люка. Оттуда выскользнул поднос, на нем в целлофановом чехле лежал шприц для подкожных инъекций и ампула с тридцатью миллилитрами голубой жидкости. Это была сыворотка Джеспера, «одномоментный» регулятор паращитовидных желез.

Хэл надел плащ, сунул пакет во внутренний карман и решительно вышел. Служитель даже глаз не поднял.

Дальше он отправился в оружейную, где предъявил кладовщику три экземпляра требования на автоматический пистолет калибра 1 мм с обоймой в сотню разрывных пуль. Кладовщик лишь мельком глянул на поддельные подписи – ламед был дьявольски убедителен – и отпер хранилище. Хэл взял легко помещающийся в ладони пистолет и сунул его в карман штанов.

Через два коридора, в хранилище ключей, он повторил свое преступление – точнее, попытался повторить.

Мото, дежурный офицер, посмотрел на его бумаги, слегка покраснел и сказал:

– Прошу прощения, у меня приказ визировать все требования ключа у главного уззита. Придется час-другой подождать, он у архиуриэлита на совещании.

Хэл забрал бумаги.

– Да ладно, неважно. Мне не срочно, зайду завтра утром.

По дороге домой он прикидывал варианты дальнейших действий. Ввести Жанетте сыворотку Джеспера, потом перенести ее в лодку. Вскрыть в лодке пол, отключить два проводка и подсоединить один из них к другому гнезду – вот и конец пятидесятимильному лимиту! Плохо то, что на «Гавриил» пойдет сигнал тревоги.

Но можно будет стартовать прямо вверх, выровнять машину и нырнуть за гряду холмов к западу от Сиддо. Холмы прикроют от радара, автопилот можно включить на то время, за которое он разобьет ящик, посылающий на «Гавриил» сигнал местонахождения.

Потом он надеялся на бреющем полете дотянуть до рассвета и погрузиться в достаточно глубокую реку или озеро до сумерек. А в темноте – подняться и припустить к тропикам. Если радар выдаст сигнал преследования, можно будет снова уйти в воду. К счастью, сонаров на «Гаврииле» нет.

Он оставил длинную лодку, похожую на вязальную спицу, возле тротуара, взбежал по лестнице. Попал ключом в скважину лишь с третьей попытки. Захлопнул дверь, забыв ее запереть.

– Жанетта!

Вдруг ему стало страшно, что она в бреду встала, сумев каким-то образом открыть дверь, и выбралась наружу.

Послышался тихий стон. Хэл отпер дверь спальни и распахнул ее. Жанетта лежала с широко открытыми глазами.

– Жанетта, тебе лучше?

– Нет. Хуже. Намного хуже.

– Не бойся, детка. Я добыл лекарство, с которым ты преодолеешь все – и уже через пару часов сядешь и потребуешь стейков. А на молоко и не взглянешь. Только и будешь хлестать свой легкосвет галлонами. А потом…

Увидев ее лицо, Хэл поперхнулся. Это была маска отчаяния – словно гротескная, искаженная деревянная маска греческого трагика.

– Нет… не может быть! – простонала она. – Как ты сказал? Легкосвет? – Она повысила голос. – Так ты его мне наливал?

– Шиб, Жанетта, не волнуйся так. Тебе же нравилось, так какая разница? Я хотел, чтобы мы…

– Хэл, Хэл! Что ты наделал!

От ее жалобного стона в его душе что-то перевернулось.

Хэл выбежал в кухню, схватил чехол, достал его содержимое и ввел иглу в ампулу. Вернулся в спальню. Жанетта молча смотрела, как он всадил иглу ей в вену. В какой-то момент он даже испугался, что игла сломается – кожа казалась твердой и хрупкой одновременно.

– Эта штука легко излечивает людей Земли, – сказал он, стараясь вести себя жизнерадостно, придерживаясь бодрого тона опытной медсестры.

– Хэл, иди ко мне. Это… это все зря. Слишком поздно.

Он вытащил иглу, протер место укола спиртом и приложил ватку. Потом упал на колени возле кровати и поцеловал Жанетту. Губы у нее были жесткие как подошва.

– Хэл, ты любишь меня?

– О Сигмен! Конечно же да – сколько раз я должен это повторить, чтобы ты поверила?

– И будешь любить, что бы ты ни узнал обо мне?

– Я все о тебе знаю.

– Нет, не знаешь. Не можешь знать. О Великая Мать, если бы только я тебе раньше сказала! Может быть, ты любил бы меня не меньше. Может быть…

– Жанетта, что случилось?

Глаза ее закрылись, тело сотрясла судорога. Когда мучительный приступ миновал, она что-то прошептала сухими губами. Он наклонился, пытаясь расслышать ее пугающе тихий голос.

– Жанетта, что ты говоришь? Жанетта! Повтори!

Он встряхнул ее. Видимо, горячка оставила Жанетту, потому что плечо было холодным. И твердым.

Послышались тихие, неразборчивые слова.

– Отвези меня к теткам и сестрам. Они знают, что делать. Не для меня… для них…

– О чем ты?

– Хэл, будешь ли ты меня любить, что бы ни…

– Да, да, и ты это знаешь! Но сейчас у нас есть более важные дела, чем разговоры о любви.

Если она его и услышала, то никак это не показала. Голова Жанетты запрокинулась, точеный нос уставился в потолок. Веки и губы сомкнуты, руки вытянуты вдоль тела, ладонями вверх. Прекрасные груди оставались неподвижны: дыхание больной было слишком слабым, чтобы приподнять их.

Глава восемнадцатая

Хэл барабанил в дверь Фобо до тех пор, пока та не открылась.

– Хэл, ты пугаешь меня! – сказала жена эмпата.

– Где Фобо?

– На заседании совета колледжа.

– Я должен видеть его немедленно!

– Поспеши, если дело важное! – крикнула ему вслед Абаса. – Эти заседания ему до смерти надоели!

Когда Ярроу, слетев по лестнице и срезав все углы в ближайшем кампусе, подбегал к своей цели, его легкие горели огнем. Но он не сбавил темпа, вихрем промчался по ступеням административного здания и ворвался в помещение, где заседал совет.

Попытался было заговорить, но дыхание клокотало в горле.

Фобо вскочил с кресла:

– Что случилось?

– Ты… должен… со мной… дело жизни… и смерти!

– Прошу прощения, господа, – сказал Фобо.

Десять кувыркунов разом кивнули, совещание прервалось. Эмпат надел плащ и шапку с искусственными антеннами и вышел вместе с Хэлом.

– Так в чем дело?

– Послушай, я вынужден тебе довериться! Знаю, знаю, что ты не можешь мне ничего обещать, но мне кажется, что ты не выдашь меня моему народу. Ты человек реальный, Фобо.

– Ближе к делу, друг мой.

– Послушай. В эндокринологии вы преуспели и сейчас выступаете наравне с нами, в отличие от других наук. И у тебя есть колоссальное преимущество. Вы проводили на ней медицинские исследования, должны что-то знать о ее анатомии, физиологии и метаболизме. У вас…

– Жанетта? Жанетта Растиньяк! Лалита!

– Да. Я прятал ее у себя.

– Я знаю.

– Знаешь? Но откуда? Я…

Кувыркун положил ему руку на плечо.

– Есть кое-что, что тебе следует знать. Я собирался сказать тебе это, когда приду домой. Сегодня утром человек по имени Арт Гуна Пьюкуи снял квартиру в здании напротив. Он сказал, что хочет жить среди нас, чтобы быстрее изучить наш язык и обычаи.

– Но почти все время, проведенное в этом здании, он возился с чемоданчиком, который, как мне кажется, содержит различные устройства, позволяющие слышать издали звуки в твоей квартире. Однако хозяин присматривал за ним, и ни одного из своих устройств он так и не смог настроить.

– Пьюкуи уззит!

– Тебе лучше знать. Но прямо сейчас он в своей квартире наблюдает за этим зданием в мощную подзорную трубу.

– И слушать нас он тоже может прямо сейчас, – сказал Хэл. – Эти приборы очень чувствительные, но стены дома абсолютно звуконепроницаемы. В любом случае – сейчас не до него!