Любовники. Плоть - Фармер Филип Хосе - Страница 58

– Робин, а сколько времени нужно, чтобы ты узнала наверняка?

– Завтра я иду в храм. Когда вернусь, смогу тебе сказать.

– Ты будешь молиться о вразумлении? Или что-то вроде этого?

– Молиться? Буду. Но это не главное. Я хочу, чтобы жрица провела со мной тест.

– А после этого теста ты будешь знать, хочешь ты или нет пойти за меня замуж?

– О нет, конечно же, нет! – ответила она. – Для того чтобы просто подумать о браке с тобой, я должна куда лучше тебя узнать. Нет, я хочу пройти через этот тест и узнать, должна ли я лечь с тобой в постель.

– Что за тест?

– Если ты не знаешь, то и волноваться не будешь. Но завтра я буду знать точно.

– Что знать?

– Имею ли я право перестать вести себя как девственница.

Ее лицо озарилось экстазом:

– Я буду знать, понесла ли я дитя от героя-Солнца!

VII

В то утро, когда Стэгг должен был вести парад в Балтимору, шел дождь. Стэгг и Калторп сидели в палатке с поднятыми стенками и пили для согрева горячую белую молнию. Стэгг сидел неподвижно, как манекен, во время ежеутренней процедуры окраски гениталий и ягодиц, необходимой, поскольку в течение бурной ночи краска стиралась. Он молчал и не обращал внимания на смешливые комплименты трех девиц, чьей единственной работой было раскрашивать героя-Солнце каждое утро. Калторп, который обычно болтал как заведенный, пытаясь поднять настроение Стэгга, тоже был мрачен.

Наконец Стэгг сказал:

– Док, ты знаешь, что мы уже десять дней как вышли из Фэр-Грейса? Десять дней и десять городов. За это время мы с тобой уже должны были бы придумать, как нам сбежать. На самом деле, сохрани мы прежний боевой дух, так уже давно ушли бы за холмы и убрались подальше отсюда. Но об этом я могу думать только утром, когда настолько разбит и выдохся, что не способен ни на что конструктивное. А в полдень мне уже на все наплевать. Мне начинает нравиться то, каким я стал.

– А от меня тебе немного помощи, так? – спросил Калторп. – Я напиваюсь, как и ты, и наутро меня так же тошнит, и единственное, на что я способен, – мямлить и сопли жевать.

– Что, черт побери, стряслось? – сказал Стэгг. – Ты понимаешь, что я даже не знаю, куда иду или что со мной будет, когда я туда попаду? Я понятия не имею, что такое на самом деле герой-Солнце!

– Тут в основном я виноват, – ответил Калторп. Он вздохнул и отпил из своего стакана. – Похоже, просто не могу собраться.

Стэгг бросил взгляд на одного из сторожей, стоящего у входа в соседнюю палатку:

– Как ты думаешь, если я пообещаю свернуть ему шею, он расскажет мне, что я хочу знать?

– Можешь попробовать.

Стэгг поднялся со стула.

– Дай-ка мне вон тот плащ. Думаю, они не будут возражать, если я надену его в дождливый день.

Он намекал на инцидент, случившийся накануне, когда он, перед тем как пойти поговорить с девушкой в клетке, надел килт. Служанки были шокированы, а потом позвали сторожей. Те окружили Стэгга, и, прежде чем он понял, в чем дело, стоящий сзади сорвал с него килт и убежал с ним в лес.

Весь день он не появлялся, опасаясь, очевидно, гнева Стэгга, но урок был ясен. Герой-Солнце обязан был выставлять свою обнаженную славу напоказ обожающему своего кумира народу.

Теперь Стэгг набросил плащ и пошел босиком по мокрой траве. Охранники вышли из своей палатки и следовали за ним, но не приближались.

Стэгг остановился перед клеткой. Сидящая в ней пленница взглянула и отвернулась снова.

– Тебе нечего стесняться, можешь на меня смотреть, – сказал он. – Я же одет.

Молчание.

– Да говори же ты, бога ради! Я ведь тоже пленник, понимаешь? Точно так же в клетке, как и ты.

Девушка схватилась за решетку и прижалась к ней лицом:

– Ты сказал: «Бога ради!» Что это значит? Ты тоже кейсилендер? Не может быть. Мои соотечественники говорят не так. Но ты говоришь и не так, как дисийцы, и вообще никто, кого я слышала. Скажи, ты веришь в Колумбию?

– Если на секунду остановишься, я все тебе объясню, – вставил слово Стэгг. – Слава богу, ты все-таки заговорила.

– Вот опять, – сказала она. – Нет, ты не почитатель этой презренной суки-Богини. Но если так, то почему ты – Двурогий Царь?

– Я думал, ты мне это расскажешь. А если не можешь, расскажи мне кое-что другое, чего я не знаю.

Он протянул ей бутылку.

– Выпьешь?

– Я бы выпила, но не из рук врага. А я не уверена, что ты не враг.

Стэгг с трудом понимал ее речь. В ней было много слов, похожих на дисийские, так что общий смысл был понятен. Но она по-другому произносила гласные, и интонации были совсем не дисийские.

– Ты не могла бы говорить по-дисийски? – спросил он. – По-кейсилендски я не все понимаю.

– Я отлично говорю по-дисийски, – ответила она. – А какой язык для тебя родной?

– Американский двадцать первого века.

Она замерла, забыв выдохнуть воздух, и глаза у нее расширились:

– Но как это может быть?

– Я родился в двадцать первом столетии. Тридцатого января 2030 года от Рождества Xристова… это будет…

– Не продолжай! – перебила она на его родном языке. – Это… э-э… Первый год После Опустошения это 2100-й год от Рождества Христова… значит, ты родился в 70-м году До Опустошения! Но это неважно – у нас, кейсилендеров, принят старый стиль.

Стэгг усилием воли заставил себя перестать на нее пялиться и сказал:

– Но ты говоришь на американском двадцать первого столетия! Или очень на него похожем языке.

– Да. Вообще-то, на нем говорят только священники, но у меня богатый отец. Он послал меня в Бостонский Университет, и там я выучила церковно-американский.

– Это что, язык богослужения?

– Да. После Опустошения латынь была напрочь забыта.

– Похоже, мне нужно выпить, – пробормотал Стэгг. – Сначала ты?..

Она улыбнулась и сказала:

– Я мало что поняла из того, что ты сказал, но выпить не откажусь.

Стэгг просунул сквозь прутья бутыль.

– По крайней мере, я знаю твое имя. Мэри Рай-Моя-Судьба Маленькая Кейси. Но это и все, что я вытянул из моих сторожей.

Мэри вернула бутылку:

– Это было прекрасно. Так давно уже живу всухомятку! Ты говоришь – сторожа? А зачем? Разве герои-Солнца – не добровольцы?

Стэгг приступил к рассказу. У него не было времени пускаться в подробности, хотя он и видел по выражению лица Мэри, что она понимает только половину произносимых им слов. И время от времени ему приходилось переходить на дисийский, поскольку было видно, что Мэри, хотя и изучала в колледже церковно-американский, свободно им не владела.

– Так что видишь, – заключил он, – я просто жертва этих рогов. Я не отвечаю за свои действия.

Мэри покраснела:

– Не хочу об этом говорить. Меня от этого прям с души воротит.

– Меня тоже, – ответил Стэгг. – По утрам. А позже…

– А убежать ты не можешь?

– Да запросто! А потом еще быстрее прибежать обратно.

– О, эти дисийские слуги зла! Они заколдовали тебя, и только дьявол, которым ты одержим, дьявол в твоих чреслах, может заставить тебя творить такие мерзости! Если бы мы смогли сбежать в Кейсиленд, священник бы изгнал его.

Стэгг огляделся:

– Начинают снимать лагерь. Скоро выступим в Балтимору. Послушай! О себе я тебе рассказал, а что насчет твоей жизни? Откуда ты, как попала в плен? И еще – ты могла бы рассказать обо мне самом, – что значит вся эта суета вокруг героя-Солнца?

– Но я не понимаю, почему Кал… – Она прижала ладонь к губам.

– Калторп? Ты его имела в виду? А при чем здесь он? Только не говори, что разговаривала с ним! Он сказал мне, что ничего не знает!

– Мы с ним говорили. Я думала, он тебе рассказал.

– Да ни словечка! Говорил только, что знает обо всем об этом не больше моего. Значит, он…

Лишившись дара речи, Стэгг повернулся и побежал прочь от клетки.

Посреди поля он снова обрел возможность произносить слова и взревел, выкрикивая имя коротышки-антрополога.