"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - Нестеренко Юрий Леонидович - Страница 470

Я встал, оделся и потихоньку спустился вниз. Я был еще на лестнице, когда увидел Джека, сидящего вполоборота ко мне, в кресле, со стопочкой давешнего вина. Закатное солнце потоком лилось в распахнутое окно, а в дальних углах сгустились тени. Джек был один, а на столе, накрытом вышитой скатертью, стояла золотая арфа, волшебным образом игравшая сама по себе. Джек смотрел в окно на расстилающийся перед домом простор, и видимая часть его щеки была влажной. Когда арфа закончила свою тему, и последний хрустальный аккорд, томительно долго висевший в воздухе, растаял без следа, хозяин тихо молвил:

— Пой, арфа! Пой еще!

И началась новая мелодия, еще краше прежней, еще более колдовская, Джек пригубил свою стопочку… и заметил меня.

— Проходи, — сказал он, — и садись. Эта штука осталась у меня еще с того дела с бобовыми стеблями.

Как знакома была мне эта безмолвная вечерняя печаль. Слишком часто я видел ее в Тримальхиаре.

— Недавно жену потеряли? — спросил я.

— Да, почти сразу после рождения малыша.

Он непроизвольно коснулся своего искалеченного носа.

— И что вообще потянуло нас тогда на эту горку? Как она кричала, когда падала, моя Джил, — он содрогнулся всем большим телом. — А я все тыкался во тьме, пытаясь найти ее и подать руку. Была буря, и этот чертов нос… Иногда я думаю, что вся эта история с крутой горкой была подстроена, и вот тогда-то мне хуже всего. Не знаю, сохранил бы я рассудок, если бы не эта певунья на столе. Что было бы с детьми, если бы я тогда спятил? Никогда бы не взялся я за этот дом.

Он потер лицо руками.

— А может, и взялся бы, — жестко опроверг он себя. — Она всего лишь штука, хоть и волшебная донельзя. Не ради нее живу. Для великана, у которого я ее, извиняюсь, спер, она была в жизни всем. И как он кончил? Он бы пришиб меня, если бы догнал. Знаю, что ты скажешь, мне, мол, она неправедно досталась. Но почему, почему я должен был потерять именно Джил?

Он помолчал.

— Нет, все-таки какая-то дурная закономерность здесь есть, — убежденно заключил он.

Дети — жестокий народ. Тот, кто придумал считалочку про то, как «пошли на горку Джек и Джил» наверняка и помыслить не мог, что где-то она обернется трагедией.

— С ума сойти, — сказал я, — тот самый Джек с бобовым стеблем. Хрестоматийная личность. Мне всегда безумно хотелось узнать, как дальше сложилась ваша жизнь. Говорили, — добавил я осторожно, — что вы женились на принцессе?

— Да она была стократ лучше! — наконец улыбнулся Джек. — У нее тоже была эта тяга к опасным Приключениям, а в передышках она становилась такой замечательной хозяйкой, что лучше и нет! Мы и вправду были парой.

Он снова улыбнулся, но промолчал, и я догадался, что сейчас он вспомнил то, что касалось только их двоих, его и погибшей Джил.

— Ты не думай дурного, — продолжил Джек. — Певунья моя — не для забвения. Я бы в тот же миг вышвырнул ее прочь, если бы она настраивала меня забыть мою Джил. Нет, она лечит не забвением. Она не позволила мне возненавидеть Джил за боль, которую причинила мне ее потеря, за все хлопоты, что в одночасье обрушились на меня. Она будит все самые добрые и светлые воспоминания, и лечит не память, а душу. Просто вроде бы поднимаешь голову на ее зов, и вдруг видишь глаза своих детей, свое хозяйство… да и вообще весь мир вокруг. И теперь я ценю это больше, чем тогда.

— Сказку-то вам, — заметил я, — рановато заканчивать. Будет еще дом, который построил Джек, да и мало ли… Кто может знать?

— Ты прямо как арфа, паренек.

— Да, я привык утешать. Джек, послушайте, мне тут одна мысль пришла в голову. Приезжайте-ка вы с детьми к нам в Тримальхиар. Правда, приезжайте, девочки порадуются, там есть на что посмотреть. Одни жар-птицы чего стоят! Ведь вы же никогда не были в Тримальхиаре?

— Не был. Я все больше по сельской местности. А что? Построю дом, так, может, и соберусь.

— Ну вот и договорились, — радостно заключил я, мельком глянув на давно уже смолкнувшую и позабытую за беседой арфу. Солнце село, пора бы было и поужинать, и я пришел в расчудеснейшее расположение духа, и улыбался до тех пор, пока «танцующие сережки» не зажгли в доме масляные лампы. Мысль, пришедшая мне в голову, простиралась чуточку глубже, чем простая демонстрация приезжим красот Тримальхиара. Мне казалось, Джеку есть о чем поговорить с моей матерью.

Глава 8. Мастер Ковач

На блекло-сером рассвете мы вместе с хозяином вышли за ворота и там простились: Джек с луком через плечо и полным колчаном стрел за спиной скорым шагом направился к лесу, а мы повернули на север. Мы долго ехали в напряженном молчании, и не знаю, как Звен, а я думал о том, как там у Джека пойдут дела. Я, честно говоря, чувствовал себя очень неловко. У нас была несомненная причина не связываться с этим делом, мы не могли сами истребить Круг, когда вышли на него в первый раз, потому что дело было ночью, и близился час его наибольшей силы. Совет Звенигора — поджечь и бежать что есть мочи — в кромешной тьме был бы лучшей рекомендацией для самоубийц. Да и Джек по-своему был прав, предпочитая, чтобы мы не путались у него под ногами, ведь он обладал несравненно большим опытом. Но Джек к тому же был отцом троих детей, мысль о которых долго не давала мне покоя. Что, если ветеран поизносился и где-нибудь даст маху?

День вставал жаркий, давно не было дождя, засевшие в придорожной канаве цикады обстреливали нас трелями своих метких комментариев. Дорога извивалась среди лугов, и мелкие деревушки, встречавшиеся на пути, мы миновали без задержки.

Звенигор натянул поводья, когда из-за очередного поворота возникла покосившаяся кузня. «Мастер-оружейник Ковач», — гласила вывеска для тех, кто умел читать, ну а для тех, кто не умел, над входом были укреплены перекрещенные меч и алебарда. Сам Мастер Ковач сидел на пороге с трубкой в зубах, и весь его облик резко контрастировал с солнечной округой.

Кожа его была характерного коричневого цвета с ярко выраженным синевато-сизым отливом, по которому кузнеца опознают сразу, даже если он одет в гражданское, чисто вымыт и находится вдали от своего рабочего места. Секрет прост: поры кожи раскрываются от жара, пот, смешанный с копотью, глубоко проникает в них и остается навечно.

Кузнец был человеком, что само по себе удивляло и внушало к нему уважение: не так-то просто на этом поприще выдержать конкуренцию с гномами. На нас, праздных путников, он взглянул с нескрываемой насмешливой неприязнью.

— Господа желают лошадь подковать?

Звенигор покачал головой и спрыгнул наземь. Мне стало безумно интересно, что на этот раз учудит мой молчаливый друг.

— Нет ли у вас меча на продажу, Мастер? — спросил саламандр.

Мне видно было, как судорога горечи исказила лицо Ковача.

— Нет, — отрывисто сказал он. — Не будет.

Звенигор выразительно глянул на вывеску.

— А что так?

— У меня подмастерье сбежал! — с каким-то извращенным удовольствием старого человека сообщил Мастер Ковач. — Мол, нет ему радости век коротать в кузне на пыльной дороге, вдали от большого города. Подался в ученики к чародею. Да разве ж я, — развел он огромными руками, испятнанными синими шрамами ожогов, — не чародей? И я мог бы жить в городе, и все бы меня знали, и кланялись бы… Чай, мои-то мечи гномских не хуже, да только ведь истинное искусство не терпит суеты, оно всегда навроде отшельничества. Это ж вам не лемех и не подкова, в одиночку не управишься, тут особая тонкость нужна, чуть упустил — все испортил. Ко мне за мечами издалека приезжали. А кому лемех понадобится посреди дороги? Подкова разве, или ось у телеги поломается, починю. Такая вот у меня сейчас получается профанация мастерства. А может, ты, — сказал он с прежней угрюмой усмешкой, — встанешь к горну?

— Встану, — коротко ответил ему Звенигор.

Ковач лениво пошевелил косматой бровью.

— Так ведь там господиниться не будем. И не обессудь, если придется на тебя прикрикнуть.