"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - Нестеренко Юрий Леонидович - Страница 831

— Мы оба знаем женщину, — ответил Кеннет, — которую этот стук достает куда сильнее, чем тебя или меня. В любом случае ты в этой комнате, в этом доме находишься добровольно.

С таким лицом на кого-либо другого он вылил бы ведро ледяной воды. Однако он, видимо, считал, что с нею сгодятся и более сильно действующие средства.

— Что он такое?

— Дворянчик, — тут же отозвался Кеннет. — Из новых. Вполне благополучный на вид. — Что означало — не воевал.

— Надо же, — сказала Аранта уже лишь с отзвуком былой злости, — и тут нашли.

— Где ж еще ему тебя искать? Он хотел бы говорить с тобой по поводу королевы.

Кто ты, к черту, такой, Кеннет аф Крейг, чтобы поучать меня — меня! — что и как делать?

— Почему бы ему не поговорить о ней с Рэндаллом? Ладно. Я приму его. Проще отдаться, чем отвязаться. Вели подать умыться.

Да, не воевал. И даже более того. Возможно, он был слишком молод для той войны. В первую минуту Аранта только изумлялась, что такое тоже называют мужчиной. При всем своем росте она все же привыкла, что мужчина должен быть хоть чуточку, но повыше. Миниатюрный блондин с волосами, хранившими следы щипцов, и пухлыми, как у девушки, губами, с этой уродливой игрушечной шпажонкой, в какую благодаря новой моде выродился славный боевой меч. Повернувшись анфас, молодой дворянин напомнил ей барашка. Агнец то бишь. К тому же, хоть это и смешно, Аранта терпеть не могла, когда дворянин, способный носить оружие, появлялся на людях в чулках и туфлях. С ее точки зрения, от подобной утонченности за версту тянуло содомитством. Всю свою жизнь страдая от предрассудков, сама она ни в коей мере не была от них свободна. Мужчине и воину пристойны сапоги. Рэндалл, например, таким образом ненавязчиво подчеркивал свою близость к армейским кругам, напоминая о силе, которая возвела его на престол. Голубой , шелковый камзол туго обтягивал узкую грудную клетку, а пышный узел новомодного галстука высоко задирал ему подбородок. Будь это ее подбородок, она бы им не гордилась.

— Маркиз Ферзен, к вашим услугам, миледи. Счастлив, что вы снизошли выслушать меня.

Про любого другого высокородного Аранта подумала бы, что тот издевается. Однако дело уверенно шло к тому, что через пару недель они будут крутить своими маркизетами и баронствами перед лицом Ее Величества. Поэтому ей не было ни смешно, ни досадно. Кукленок.

Кукленок волновался, но был безупречен. Очевидно, богат, очевидно, подвержен новомодным веяниям и, очевидно, не склонен скрывать своих предпочтений. Понятно, почему Кеннет расписался в невозможности вынести его вон на пинках.

— Насколько я понимаю, — начала Аранта, — мы с вами — два посторонних королеве человека. По какому праву вы желаете обсуждать между нами вопросы ее виновности?

Ферзен дернулся, словно она ударила его по больному.

— Я не… виновности, — сбился он. — Не позволите ли… наедине?

Кеннет за его спиной бровями изобразил вопрос. Аранта сделала ему знак уйти в его комнату.

— Понимаете, — сказал Ферзен, — Ее Величество осудили за государственную измену, но вы наверняка осведомлены, о чем между собой толкуют люди. Будто бы государственные дела тут ни при чем. А будто бы королю нужна свобода…

Частично так. И… хотелось бы знать, насколько велика эта часть. Бьется ли Рэндалл в силках своего собственного колдовства, обрекшего его на любовь, или же цинично развязывается с женой-якобы-ведьмой, чтобы пресечь слухи, могущие навредить ему самому? Спасать его или противостоять ему? Или спасайся, кто может? В любом случае — как?

— Что вам с того?

Допущенный в Белый Дворец на правах чьего-то там родственника, чтобы было с кем танцевать, Ферзен потерял голову на первом же шаге. В стране, где Венону Сариану звали Королевой Без Лица, он никогда не спутал бы ее ни с кем иным. В ее присутствии он терял дар речи.

— Ее волосы были подобраны наверх и скрыты под тюрбаном из страусиных перьев, крашенных в розовое. Казалось, облако зари свилось вокруг ее головы. Да что же это я? Разве можно назвать головой этот царственно прекрасный цветок на горделивом стебле шеи? Лицо прикрывала маска из сотен колючих серебряных звездочек и цветов. Да, в самом деле, это же был маскарад. Она смеялась. Должно быть вино… Хотя о чем это я, она была просто божественно весела. Платье на ней…

Аранта почти ничуть не сомневалась, что сейчас услышит подробное описание покроя, складок и вытачек, но Ферзен ограничился только:

— …было розовое.

— Я, — поколебавшись, он все же вымолвил это вслух, — люблю королеву.

Это, наверное, было не совсем то слово. Валери Ферзен боготворил королеву, он мог бы простоять ночь на коленях перед ее образом и обожать ее издали, он мог бы отдать за нее жизнь или умереть, не видя ее хотя бы неделю, но едва ли его голову посещала мысль переспать с ней. Даже сейчас он задыхался, говоря о ней. Он писал ей стихи, которые она «находила сносными, если их немного доработать». Она ему была — образ на щит, цветная лента на рукав, но едва ли женщина, требующая удовлетворения и способная родить ребенка. Равно как и сама Венона Сариана, вскружив голову этому мотыльку и обратив его в своего адепта, вряд ли хоть в чем-то сравнивала его с блистательным Рэндаллом, воплощением мужественности и зерцалом рыцарства. Аранта не сомневалась в том, что спроси она королеву об окультуренном, как садовая изгородь, выполосканном в духах Валери Ферзене, услыхала бы в ответ: «Да. Знаю. Хорошо, что такие есть. Наличие таким образом ориентированных молодых кавалеров подтверждает наши успехи на избранном пути. Однако меня бы больше обрадовало, будь их сто».

— Вы говорите смелые слова, — произнесла Аранта ни к чему не обязывающую фразу, выигрывая время, чтобы собраться с мыслями.

— О, разве трудно мужчине быть смелым на словах? Впрочем, вероятно, трудно, раз все те, кто величал ее законным титулом и кланялся ей при дворе, стыдливо отошли в сторонку, своим молчанием подтверждая творящееся зло, и никто не возвысил свой голос в защиту дамы? Разве могут оставаться чистыми моя совесть и честь, и какова будет мне цена, если я ничего для нее не сделаю?

Совесть и честь. Какие смешные забытые слова. Никто не совершает хорошие или плохие поступки потому, что сам он хорош или плох. Все дело — в интересах.

— Что вы, во-первых, можете сделать? Во-вторых, почему вы говорите это мне? И, в-третьих, какой вы ожидаете награды?

— Возможность Ее Величества продолжить то, что она творила в этой стране, есть в моих глазах гарантия против жестокости, дикости и мрака. Луч красоты, скользящий по поверхности зловонной лужи. Некий движитель надежды. Заменить королеву будет невозможно, вы это понимаете? Она прекрасна, — добавил он укоризненно, словно упрекая ее, Аранту, в том, что она не так прекрасна. — Все это, — он обвел руками Белый Дворец вокруг себя, — без нее невозвратно зачахнет. Лучше развлекаться лентами, чем казнями, вы не находите? Вы спрашиваете меня, что я могу сделать для нее, помимо пустой болтовни? Я спрашивал себя о том же. Я хотел бы убедить вас, поскольку, как говорят, никто не имеет здесь более весомого слова. — Ферзен двинул подбородком, словно галстук натирал ему кадык, и попытался нашарить шпагу на поясе. Непривычные пальцы соскользнули. — Убить вас, если окажется, что в вас — корень зла.

Белокурый пижон с губками бантиком. Единственный мужчина в стране.

— Вы скорее всего не успеете, — сказала ему Аранта, изумляясь ноткам сожаления в своем голосе.

— Я не верю в защитные свойства этого… вашего дара.

Она глазами показала через его плечо. Портьера еще чуть колыхалась. Кеннет стоял возле, бесшумный и смертоносный, лезвие метательного ножа ныряло меж его пальцами словно серебряная рыбка в подводных зарослях. Солдат-ветеран против мальчика, который и мыши-то на своем веку не раздавил. Ферзен и на дюйм не обнажил бы стали.

— А у моей госпожи нет верного пса, — с горечью сказал он.

Собственная судьба его, кажется, совсем не волновала. На своем веку Аранта встречала такое куда реже, чем о том поется в песнях.