"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ) - Максонова Мария - Страница 685

Кыпчак стоял, покачиваясь. Посеревшая кожа, обтянутые скулы, глубокие чёрные круги под глазами: не лицо, а череп мертвяка. Молча развернулся, пошёл к коню.

Удатный сплюнул, прошептал:

– Угораздил меня чёрт с такой поганью связаться, тьфу. Будто только что из могилы вылез, червяков не отряхнув.

Подошёл к боярам, весело прокричал:

– Ну, чего притихли? На коня – и в бой! Покажем поганым, чего русская сила стоит.

Котяновские половцы под командованием Яруна клубились бесформенной массой, кошевые и куренные покрикивали на своё воинство. Наконец, поднялся в небо стяг воеводы; дрогнул, будто в нерешительности, и наклонился в сторону сторожевого монгольского отряда. Половцы завыли, подбадривая себя, рванулись, нахлёстывая коней нагайками. Кто-то, самый нетерпеливый, выдернул из колчана стрелу, пустил в направлении врага – и тут же засвистели, расчерчивая небо, тонкие древки. Взлетели в зенит, будто замерли в высшей точке. И, не в силах удержаться в синеве, клюнули наконечниками, устремились вниз с нарастающей скоростью.

Монголы дали ответный залп: вставали на дыбы раненые кони, сбрасывая седоков, но половецкая лава катилась безостановочно, под топотом тысяч скакунов дрожала земля. Монголы отходили; развернувшись в сёдлах, стреляли в преследователей.

Пока волыняне заходили справа, догоняя половцев, Удатный кричал на свою дружину, торопя:

– Живее, живее! А то котяновские всю татарву перебьют, нам не достанется.

Галичане, царапая копьями небо, разворачивались нестройной линией.

А за ними, вытаскивая на песчаный берег длинные долблёные лодки, уже заканчивала переправу черниговская пехота.

– Они нарушили твой приказ, великий князь. Наплевали на уговор, и битва уже идёт.

Мстислав Киевский, катая желваки, смотрел на восток, щурясь от рассветного солнца. Ответил Ярилову:

– Ну и чёрт с ними, воевода. Говоришь, крепки монголы? Может, об их крепость Удатный наконец-то шею себе свернёт. Прости господи, грех такого желать.

– Княже, вели своей дружине переправляться и вступать в бой. Половина русского войска в твоём лагере. Надо помочь.

Мстислав Романович густо сплюнул, высунул кукиш:

– Вот им, поганцам. Будут в другой раз прежде думать, чем поперёд великого князя в пекло соваться. Набьют им рыло, тогда и мы вступим. Выручим, так и быть.

Дмитрий, страдая от унижения, опустился на колени прямо в весеннюю грязь. Снял шлем, наклонил голову:

– Умоляю тебя, великий князь. Надо сейчас помочь, потом не воротишь. Жалеть будешь о гибели душ православных, да поздно станет.

Молчавший до того боярин Сморода поддержал:

– Мстислав Романович, послушай ты его. Димитрий до сих пор не ошибался. Значит, и сейчас дело говорит. Вели войску в седло садиться. А то как бы отмаливать ошибку не пришлось.

– Вы языки прикусите, говоруны. Пеняют они великому князю, ишь! Я всё сказал. Не разрешаю своё войско поднимать. Ждать будем.

Дмитрий поднялся, надел шлем. Прохрипел:

– Ты не прав, княже. А я смотреть не смогу, как мои братья погибать будут. Уж лучше – с ними.

Развернулся, пошагал прочь. Сморода покачал головой. Пошёл следом.

– А ты куда собрался? – строго спросил Мстислав Романович. – Накажу за непослушание! Обоих.

Боярин не ответил. Подошёл к своему гнедому, зыркнул на гридня – тот придержал стремя, помог старому боярину забраться в седло. Гнедой толстобокий конь аж присел, хрюкнул под шестипудовой тяжестью.

Сморода забрал у гридня свою булаву. Сказал негромко:

– Прощай, княже. Прости за всё.

И поскакал догонять витязя на солнечном коне.

Ярилов гнал Кояша к стоянке добришевской дружины, не разбирая дороги, сзади едва поспевал Сморода. За ними увязались полдюжины половцев, отставших от своих: этим было всё равно, к кому прибиться.

Неожиданно из тумана вырос высокий чёрный силуэт. Человек раскинул руки и издал странный, холодящий кровь звук: нечто среднее между коротким волчьим завыванием и лаем. Кони захрипели от ужаса, вставая на дыбы; половцы, калечась, посыпались на землю. Толстобокий мерин Смороды взвизгнул тонко, как жеребёнок, и шарахнулся в сторону; и только Кояш, коротко всхрапнув, не потерял самообладания, а ударил страшную фигуру грудью, опрокинул на спину, но добивать копытами не стал – оттолкнулся задними ногами, перепрыгнул лежащего и рванул дальше.

У Ярилова не было времени разбираться со странным инцидентом: спустя минуту он остановил золотого жеребца у построенной в колонну добришевской дружины. Обеспокоенный Анри заглянул в лицо побратиму, увидел в нём горечь и решимость, и не стал задавать вопросов ни Дмитрию, ни Смороде.

Калку переходили вброд. Кони высоко задирали колени, брызги воды сияли алмазами на пробившемся сквозь исчезающий туман солнце. Выстроились на пологом берегу. Дмитрий привстал на стременах, заговорил громко, чтобы слышали все:

– Братья, сегодня наш день! Я учил вас недолго, но уж сколько получилось. Каждому говорю: сражайся достойно, чтобы сын гордился: мол, мой батька не трус, позорно с поля не бегал, врагу не кланялся. Коня зря не гони, чтобы раньше времени не устал. Товарища выручай, приказы слушай. Делай, что должен, и будь, что будет. А коли погибнуть придётся – так с честью. Добриш, вперёд! Наше время настало!

Дёрнул повод, повернул Кояша мордой на восток. Тронул пятками.

Через секунду услышал мерный топот копыт и звяканье металла за спиной. И понял, что всё делает верно.

Если уж не удастся сломать ход истории, так хоть умереть достойно – в его силах.

Волынцы вонзились в левое крыло татарского передового полка, как волки набрасываются на брошенную овечью отару: с горящими глазами и весёлой лихостью. Ратники, привставая на стременах, с хеканьем сверху рубили длинными мечами кочевников на низкорослых конях; бессильные татарские стрелы отскакивали от металлических пластин, нашитых на кольчугу. Собранная из покорённых монголами туркменов и аланов тысяча поддавалась, словно гнилая кожа под ножом шорника, распадаясь на отдельные куски отчаянного сопротивления. И, наконец, побежала.

Русичи восторженно завыли, бросились в погоню, ломая строй: каждый хотел достать мечом как можно больше беглецов. Кто-то уже спешивался, чтобы содрать трофейную кольчугу и обшарить труп поверженного врага, кто-то ловил оставшихся без седоков коней.

Ветер играл конскими хвостами, свешивающимися с бунчука темника. Субэдей вглядывался в воющий клубок боя, равнодушно выслушивал донесения запыхавшихся гонцов. Какая это битва на его памяти? Десятая? Сотая?

Кто их считал? Сколько их, поверженных к ногам великого Чингисхана, народов? Сколько их, лёгших белыми костями на воспалённых, пропитанных кровью полях?

Сколько их, бестолковых вражеских полководцев, каждый раз с детской наивностью попадающихся на одни и те же уловки – ложное отступление, засада, фланговый удар по растянувшемуся, развалившемуся ради азартной погони боевому порядку?

Джэбэ деликатно кашлянул. Тоже почувствовал, что наступает самый важный момент сражения. Учёный араб, который прибился к монгольскому войску пять лет назад, глубокомысленно рассказывал о «золотом мгновении» боя, когда аллах раздумывает и решает, в чью пользу изменить равновесие.

Монголы не верят в аллаха. Они не ждут минуты, когда дрогнет коромысло и одна из чашей весов начнёт опускаться вниз по воле далёкого бога.

Они бьют по чаше стальным кулаком конных полков.

Субэдей-багатур улыбнулся и кивнул Джэбэ-нойону:

– Твоё время пришло!

Темник, не скрывая счастливого предвкушения, оскалился, издал радостный вопль и понёсся к своему отряду, нещадно хлеща коня плёткой. За ним едва поспевал нукер – бритый наголо кыпчак, подобранный этой весной в приднепровской степи. Лазутчики нашли его, привязанного к коню и истекающего кровью, близкого к смерти.