"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ) - Максонова Мария - Страница 751

Никто и не возражал.

* * *

В деревянной церквушке ни протолкнуться, ни продохнуть: людей полна коробочка. Сегодня – день почитания Феодора-мученика. Сам именинник, Кольцо, заутреню отстоял, и десяток соратников с ним, рожи продувные. На почётном месте, поближе к алтарю; дорогущие свечки в толстых лапищах, едва от крови отмытых, а на красных мордах – елей и благодать, тьфу.

Федьку Кольцо Хорь представлял себе этаким Соловьём-Разбойником: матёрым, здоровенным, с чёрной бородищей до пояса. А оказалось: хлипкий, скользкий, что полудохлый гриб сморчок, который по самым сырым местам прячется; ножки тонюсенькие, что у того же сморчка. Бледный, словно опарыш, жидкая бородёнка свисает: и не разберёшь, то ли волосики, то ли сопли натекли. Подивился Хорь: и как такой дрыщ ухитрился злодействами прославиться? Отчего его лихие ребята слушаются? А ведь – подчиняются, и даже, пожалуй, боятся. И попик боится: голос срывает и всё на местного главного вора косится, как бы угодить. Со страху весь богослужебный чин перепутал (а может, и не со страху, а чтобы душегубцу польстить): где такое видано, чтобы сгинувшему от рук язычников-римлян бог знает когда святому «многая лета» провозглашать? Явно другого «Феодора» священник имел в виду, когда «благоденственное и мирное житие» желал.

Хорь в церковь не полез – толкался на паперти среди многочисленных нищих, набежавших со всей округи. Ещё в лесу так и задумал: переобулся в лапти, надел драное рубище из запасов Анри, подпоясался верёвкой, лицо грязью измазал. Да только плечи и под рубищем не спрячешь. Попрошайки, враз против конкурента объединившиеся, шипели:

– Не стыдно такому бугаю хлебушек у убогих отжимать? На тебе брёвна таскать надо!

Самый авторитетный, одноногий, с жуткой язвой на половину лица, не пожалел костыля: врезал деревяшкой Хорю по спине и завопил:

– Гонитя яво, православные! То хрюсь переодетый. Во какой здоровенный, плечищи развернул. Наел телеса-то на хозяйских караваях.

Хоря аж на пот пробило: никак, раскрыли его маскировку? Потом вспомнил: хрюсь – это беглый княжеский или боярский холоп. Таких никто не любит: живётся им хлопотно, зато сытно. А бегут, коли проворуются или ещё какой грех сотворят. Например, блуд с боярыней.

А калека на одной ноге ловко прыгает и продолжает костылём охаживать:

– Изыди, ирод окаянный!

Хорь едва сдержался: увечных бить воину не пристало. Сообразил: пустил слюну, лицо сделал глупое-преглупое. И загукал, пуская пузыри.

– Оставь его, Архипушко. Он, видать, блаженный, – заговорили нищие, – ладно, пусть уж с нами стоит. Федька сегодня добрый будет, всем хватит.

– Да уж, на именины щедро подаёт. А потом ещё и у дома столы накроет, прямо на улице.

Заговорили про Кольцо: мол, душегубец и вор, зато раз в году на милостыню не жадный. Видать, хочет через калек убогих в царствие небесное обманом просочиться. А ещё страсть, как любит рассказы про дальние странствия. Того, кто самую интересную историю поведает – в дом пригласит, брагой угостит и серебром наградит.

Не успел батюшка отмахать кадилом – народ повалил из душной рубленой церквушки на улицу. Федькины здоровяки грубо расталкивали толпу, освобождая путь вожаку. Кольцо подошёл к нищим, выстроившимся шеренгой, вопросил тонким голосом:

– Как поживаете, братики-сударики? Рады празднику?

– Слава богу, живём, Фёдор Фёдорович, – нестройно ответили попрошайки, – спасибо на добром слове. А тебя с именинами, будь здоров да богат.

Кольцо кивнул самому красномордому из своих: тот пошёл вдоль ряда, вынимая из мешка калачи и вручая каждому нищеброду. Вдруг случилась катавасия: одноногий Архипушко, ловко спрятав подарок за пазуху, тут же вцепился редкими зубами в калач соседа, норовя откусить побольше. Суматоху усугубил сам Фёдор, неосмотрительно бросив в толпу горсть редкого в этих местах серебра. Началась драка: к христарадникам присоединились и местные, пытаясь нащупать монетку, упавшую в грязь.

Разбойники, раздавая тумаки и затрещины, насилу вытащили Фёдора из свалки; слегка помятый именинник, не стесняясь, ругался словами, не очень подходящими к светлому празднику.

Но Хорь всего этого не видел: он давно уже выбрался из села и бросился в лес.

* * *

Если уж не везёт, так всю жизнь – Гнус это точно знает. Да и прозвище не фартовое: как с таким уважения добиться что у неверной воровской фортуны, что у коллег?

Родителей Гнус не помнит, совсем мальчонкой оказался у калик перехожих, бродил по дорогам, песни жалостливые пел. Как подрос, стал к ремеслу неподобающему пригоден – прибился к ворам, промышлял на рынках города Суздаля, кошели у зазевавшихся горожан с пояса срезал. Да только не шибко ловко: часто ловили и лупили. Один раз чуть не насмерть: свернули челюсть на сторону, голову пробили. Три дня валялся у ям с требухой, и как бродячие собаки не загрызли?

Челюсть срослась плохо: теперь парень говорит непонятно, гундит, слюнями брызгает. Оттого и Гнус.

Однако повезло, что в жизни Гнуса редкость: попал в шайку, которая на тысяцкого Фёдора Кольцо тайно старалась. Потом вслед за хозяином во Владимир перебрались, после – сюда, в места глухие. Село на тракте стоит, что соединяет волжский берег и стольный Владимир, по нему часто купцы ездят, но Кольцо грабить их не велит: лиса-хитрюга возле норы не охотится. Зато тайными лесными тропами в разные места добраться можно, и уж там погулять: и мордву пограбить, и булгарские караваны. Да и в Добришское княжество ходили с тайными заданиями от Фёдора, но туда парня не брали:

– Ты, Гнус, неловкий да некузявый, куда тебе. Ещё на соплю собственную наступишь, растянешься.

Вот и приходится больше по хозяйству, будто не разбойник лихой, а холоп дворовый: то дрова колоть, то воду таскать, то в ночной страже маяться.

И сегодня не повезло: праздник, именины самого ватамана. Товарищам – пить да гулять на радостях, а Гнусу – в караул.

Вздохнул. Подпоясался, нож на пояс повесил, дубинку сучковатую прихватил – да и пошёл знакомой тропой, острог снаружи обходить, приглядывать.

Только за угол завернул, чу: топориком кто-то стучит, совсем близко. Подошёл, видит: широкоплечий смерд возится с высокой сосной, что у самого тына стоит.

Гнус, хоть и не самый в шайке уважаемый, выпрямился: лапотники – они вообще не люди. Шикнул:

– Эй, деревня, чего тут делаешь?

Пейзанин ветхую зелёную шапку с длинным назатыльником скинул, поклонился в пояс, заскулил:

– Вы, господин разбойник, меня не бейте, не по своей воле. Фёдор Фёдорович велел деревце завалить, а то сгнило, как бы на дом не рухнуло. Я быстренько, и никакого вам беспокойства, а одно сплошное удовольствие, боярин.

Гнусу такое обращение понравилось. Сказал важно:

– Не суетись, смерд. Делай своё дело. Как закончишь – доложишь, я тут главный.

– Оно конечно, – пролепетал крестьянин и вновь принялся кланяться, – а как же? Службу понимаем, со всем нашим уважением.

Разбойник важно по тропинке пошагал, обходя тын с тыльной стороны. Вот уже и дорога, до села тут – полверсты. У ворот столы поставлены, а на них – всякая вкуснятина: пироги с потрохами, да с творогом, да с рыбой; гуси, целиком запечённые, и зайцы жареные, караваи горой, меды да брага. Гнус аромат втянул – враз слюной рот заполнился.

А в сторонке нищие толпятся, дюжины три. Да и сельчане, что победнее, отдельной кучкой. Ждут, когда благодетель выйдет.

Фёдор Фёдорович появился, наконец. Кивнул народу:

– С праздником, православные!

Забубнили невпопад:

– С именинами, Фёдор свет Фёдорович!

– Многая лета да крепкого здоровья!

– Чтобы только сегодня семечка в землю упала, из которого дуб вырастет, что на твой гроб пойдёт, – ляпнул тощий нищеброд.

Кольцо нахмурился: не любил про смерть. Но ритуал надо блюсти, теперь – очередь занимательных историй. Сказал:

– Везде ходите, всякое видали. Поведайте, что необычное в свете творится.