"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ) - Максонова Мария - Страница 779

Бату-хан числился вождём похода, так как Великий Курултай постановил главной целью войны приращение улуса Джучи на запад, а остальные улусы лишь выделяли войска.

Но Гуюк считал себя главным из принцев: ведь именно он – старший сын Великого Хана Угэдэя. Гуюк надсмехался:

– Наш мальчик так и не смог справиться с какими-то булгарами, хотя его тумены топтались на рубежах этой ничтожной страны целых семь лет. И даже старый мудрый пёс Субэдэй ничего не смог поделать. Наверное, он всё-таки больше старый, чем мудрый!

Бату не спорил, улыбался и молчал. Гуюк старше всего на три года, но пусть говорит, что хочет: его армия сражается здесь за интересы улуса Бату. Такова истина: меч тяжёл, стрелы легки, а речи пусты – как пуст мешок из-под съеденного в позапрошлом году хуруда.

Гуюк продолжал:

– Надо немедленно ударить по воротам первой стены, иначе для чего нам эти китайские бездельники с их осадными машинами? Проникнуть между валами и сбить из луков всю охрану внешнего кольца. Даже с этого холма, где расположена ставка братца Бату, видно: ворота хлипкие, свалятся от кашля простуженного барана. А внутри нам будет, где разгуляться. И не придётся спешиваться и ползти на стены подобно вшам по дохлой собаке.

Чингизиды одобрительно закивали: настоящий монгол не любит покидать седла. А ещё он не любит рукопашной: зачем приближаться к врагу на опасное расстояние, если можно издали поразить его стрелой.

В огромном шатре Бату нашлось место и для тех, кто непосредственно планирует войну и ведёт бойцов на битву: нойонам – темникам, интендантам – черби, а также юртчи – офицерам штаба, мозга армии. На почётном месте сидел, конечно, сам Субэдэй-багатур; за его спиной – темник Кукдай, и уж совсем в тени – остальные. Среди них выделялся высокий рыжий урусут, лицо которого выглядело так, будто он каждое мгновение преодолевает жестокую внутреннюю боль.

Рыжий юртчи сказал по-кыпчакски:

– Ворота специально сделаны для приманки именно в этом месте. Проникшие через них попадут в ловушку. Только прежде потеряют много людей в волчьих ямах.

Гуюку начали переводить, но тот нетерпеливо закричал:

– С каких это пор на совете высших командиров разрешено тявкать всякой мелюзге, даже не знающей моего языка? Когда в небо взлетает сокол – куропатки испуганно прячутся в траве. Пока не закончили говорить чингизиды, прочим стоит зашить рты костяной иглой!

Субэдэй, сидевший сразу за Бату, наклонился вперёд и сказал тихо:

– Я бы сам с удовольствием вырвал этому красноволосому язык вместе с требухой, но сейчас его лучше выслушать. Он строил эту крепость и знает её лучше всех, мой хан.

Бату повернулся вполоборота и прошептал:

– Когда неразумному ребёнку говорят не играть с углями, а он всё равно лезет в костёр, то один ожог будет полезнее тысячи слов. Пусть мой двоюродный братец обожжётся сам.

Гуюк тем временем продолжал похваляться:

– Я с одним своим туменом возьму эту груду мусора за два дня, если никто не будет мешать!

Бату-хан не стал возражать. Лишь улыбнулся.

* * *

– Крак!

Тяжёлый камень угодил прямо в середину дубовых ворот, хрустнувших, как орех под копытом аргамака.

Следующие два попадания из катапульты оказались роковыми: створка разломилась пополам и упала, открыв проход.

Гуюк радостно завизжал, словно мальчишка, удачно бросивший биток при игре в бабки.

– Вперёд! Покажем всем, кто – гордость войска Империи!

Кыргызы передовой тысячи завыли, рванулись к крепости. Они же первыми и угодили в прикрытые ветвями ямы, а на дне – хищные колья, пробивающие насквозь от брюха коня до макушки всадника…

Но кто считает потери, когда Биляр – вот он! – перед тобой. Прорвались сквозь разбитые ворота, растеклись рекой между внешним и вторым кольцами стен. Бросились влево, поскакали, нахлёстывая коней. Упёрлись в тупик, закричали: но развернуться было невозможно – сзади напирали новые и новые сотни, забирающиеся в ловушку: внешние стены Биляра образовали лабиринт, из которого невозможно вырваться.

Булгары стреляли неспешно, экономили стрелы – и каждая находила цель. Монголы, зажатые между высокими валами, сталкивались, падали, вопили; будто бурлил котёл с варевом, в которое щедро сыпалась стальная приправа.

– Неплохо придумано, урусут, – ухмыльнулся Батый, наблюдающий за гибелью бойцов Гуюка с высокого холма, – и много у тебя подобных сюрпризов заготовлено?

– Немало, – буркнул мрачный юртчи.

– Молодец. Я рад, что ты на нашей стороне. Вам будет, чем обменяться с Субэдэем – он тоже умелец удивлять врага неожиданностями.

– Между нами возможен один обмен: мой меч на его рыжую голову, – разозлился Субэдэй, – я ничего не забыл.

– Не стоит, мой учитель – сказал хан темнику, – гнев – никудышный советчик. Надо уметь прощать врагов: они становятся верными товарищами, знающими друг друга лучше, чем муж знает жену. Уверен, вы подружитесь.

– Никогда, – хором сказали монгольский нойон и русский князь.

* * *

Сорок пять дней и ночей длилась осада. Бой не стихал и на мгновение: сменяли друг друга монгольские сотни, обстреливающие стены; рылись подкопы, грохотали китайские осадные орудия, забрасывающие город глиняными ядрами, камнями и горшками, пылающими адской секретной смесью. Скрежетала сталь и умножались потери: но на месте убитого врага вставали трое новых, а защитникам Биляра неоткуда было ждать подмоги.

Монголы с трудом взяли внешний вал, тысячами жизней заплатили за второй.

Женщины и подростки Биляра взяли луки и встали на стены, заменяя павших алпаров. Полуслепые старики не надеялись на слезящиеся глаза и ослабевшие руки, не способные натянуть тетиву – и потому готовили ножи и топоры, чтобы умереть в рукопашной, но забрать с собой хотя бы одного степняка. Малые дети бродили среди горящих развалин, собирая стрелы, обильно усыпавшие мостовые города, и несли их защитникам крепости.

Долго держалось внутреннее кольцо стен – но наступил день, когда кончились силы, вытекла вся кровь из раны, и рука напрасно шарила в опустевшем колчане… Захватчики ворвались в город.

Бой вспыхнул на улицах – и быстро превратился в бойню; пылали дощатые мостовые, становясь погребальным костром для тысяч убитых, замученных, зарезанных; в каждом доме и каждом дворе кипели отчаянные схватки, но на одного горожанина, будь он младенцем или старухой, приходилось по пять монгольских багатуров, и итог был неизбежен…

На площади перед горящей цитаделью монголы начали заранее торжествовать победу; опьянённые кровью, кричали они:

– Ещё один город, ещё одно царство пало к ногам нашим; возьмём же последнее убежище булгар, насладимся царскими жёнами и дочерями, захватим тонконогих коней; притащим на аркане самого эмира и бросим к шатру Бату-хана!

В это мгновение распахнулись ворота цитадели: булгары не пожелали ждать смерти, а сами пошли в последнюю атаку. Впереди скакал невиданный воин: в золотом плаще, в сверкающем позолотой шлеме с забралом, защищающем лицо, он рубил сверкающим в отблесках пожаров клинком – словно ангел возмездия с огненным мечом.

Ошеломлённые монголы заорали, подались назад, крича:

– Кояш-батыр вернулся! Смерть нам!

Страх был столь велик, а отчаянный натиск столь силён, что храбрецы, быть может, вырвались бы из пылающего города и скрылись в непроходимых лесах – но тут в дело вступил Субэдэй. Он хлестал плетью, плашмя бил китайским длинным мечом паникующих и рычал:

– Трусливые бараны! Повернитесь и сражайтесь, или умрёте раньше, чем булгарские безумцы!

И бросил в бой личную охрану Бату: нукеров в доспехах из связанных шнурами железных пластин, неуязвимых для стрел. Они копейным ударом остановили натиск и длинными мечами довершили дело: булгары сопротивлялись отчаянно, но их было мало. Слишком мало…

Золотого всадника вырвали из седла, навалились, обезоружили. Уложили лицом в пропитанную кровью грязь и уселись сверху, ожидая, когда придёт хан.

– Переверните его, – велел Бату, – очень интересно взглянуть на новоявленного Кояш-батыра. Признайся, Иджим-бек: ты, ко всему прочему, ещё и шаман, умеешь раздваиваться?