"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ) - Максонова Мария - Страница 783

– Так это не ливонец, а храмовник изображён, – пояснил кто-то, – совсем другой орден.

– Какая разница? – возмутился купец. – Все они – одна шайка, папежники.

Схватил шапку, пошёл прочь, ругаясь.

– Обратите внимание, панове, – сказал поляк из Любека, – что для русичей мы все – одно и то же. Они не отличают бюргера из Магдебурга от венецианского купца и заржавевшего в прусских болотах тевтонца от прожаренного палестинским солнцем тамплиера.

– А чем мы лучше, уважаемый? – вступился за местных торговец из Ревеля. – Неужто вы понимаете различие между киевлянином и новгородцем? Или, скажем, рязанцем?

– Новгород – это совсем другое дело, – вмешался странствующий монах-доминиканец, – порт, открытый всему миру, подобный Вавилону библейскому. И недаром Новгород чудом спасся от монгольского нашествия: варвары были всего в сотне вёрст, когда внезапно отказались от нападения и повернули назад. А о прочих русских городах можно и не говорить: их уже и нет, пожалуй. Безбожные татары разрушили страну схизматиков, и я не особо переживаю по этому случаю.

– В этом и беда, – вздохнул торговец, – что против страшной угрозы с Востока мы не объединились всей Европой от Булгара до Лиссабона, и теперь дела наши печальны. Скоро лохматые монгольские лошадки будут пастись под стенами Парижа и испражняться на белый римский мрамор. В споре Востока и Запада, несомненно, победит Восток.

Все заговорили разом: и про соперничество между императором Фридрихом и папой Григорием, разрывающим мир надвое; и про очередную резню, устроенную гвельфами гибеллинам в Италии; поляк чуть не плакал, рассказывая о гибели цвета польского рыцарства в битве под Легницей и о страданиях жителей Кракова, захваченного дикими ордами…

Оружейник из Стокгольма, пытаясь отвлечь компанию от печальных разговоров, подозвал мальчишку-подавальщика, заказал ещё три кувшина крепкого пива и спросил, кивая на стену:

– Скажи мне, отрок, что символизирует сия фреска?

– Фреска – она прямо по штукатурке, – проявил неожиданную осведомлённость новгородец, – а это по дереву, значит – панно. Это копия с картины, которая у нашего хозяина в Сугдее висит, в отцовском доме. Означает союз храбрых королей, одолевших в битве татарского вельможу Субэдэя.

Свей отпустил мальчишку за пивом и вздохнул:

– Фантазия, значит. Воплощение мечты о победе над варварами.

– Вот чего не отнять у восточных народов, так это умения сочинять героические сказки, – заметил монах, – я из любопытства собираю таковые и записываю. Сейчас я представлю благородному собранию некоторые из них.

Пилигрим достал из котомки ворох пергаментов, пододвинул ближе светильник и начал:

– Вот, например, весьма любопытная легенда о Шевалье дю Солей, Рыцаре Солнца на коне необычайной соловой масти, в золочёных доспехах и накидке из золотой парчи. Он избегает гибели в сражении на Калке, громит татар в битве за Итилем. Потом появляется в осаждённом булгарском городе, едва не убивает короля монголов и скрывается в азиатских степях, размахивая сверкающим мечом.

– Как увлекательно! – воскликнул гость из Ревеля. – Думается, что в основе сей сказки лежит сюжет об архангеле Михаиле с огненным мечом, предназначенным для наказания безбожников, к коим, несомненно, относятся татарские орды. Здесь в ходу библейские истории, но переложенные на местный манер. Мне, например, приходилось слышать сказку о бывшем разбойнике Теодоре Кольцо, который был грозой Владимирского герцогства. После того, как степные варвары разрушили многие города русичей и превратили их страну в выжженную пустыню, разбойник Теодор собрал отряд из отчаянных людей и стал нападать на татарские обозы, убивать их чиновников и фуражиров, что с успехом проделывает до сих пор. Согласитесь: очень напоминает описанного в Новом Завете раскаявшегося разбойника, сопровождавшего самого Сына Божьего!

– О да, – закивал доминиканец, – есть ещё одна былина о мстителе, избивающем язычников, сенешале рязанского дюка Евпатии. Вот, извольте, я прочту.

Сидевший в тёмном углу странник очнулся от дремоты. Откинул капюшон, обнажив седовласую голову, и прислушался.

– Путь их лежал тайными лесными тропами, засыпанными глубоким снегом…

Январь 1238 г., Рязанское княжество

Путь их лежал тайными лесными тропами, засыпанными глубоким снегом: на торных дорогах велика была опасность встретить монгольские передовые сотни. Воевода гнал свой маленький отряд без отдыха, одолев путь из Чернигова за немыслимо короткий срок, но всё равно – не успел. Весть о разгроме застала в двух переходах от города…

Кони покрылись кружалом, валил пар: морозило крепко. На шум вышли к дороге два седовласых: один постарше, маленький, непрестанно хихикающий, а второй – высокий, с широкими плечами и осанкой воина, мрачный и молчаливый. Евпатий Львович придержал коня, спросил:

– Как там Рязань?

– Какая ещё Рязань, – захихикал старичок, – нет такой теперь. Вчера хоть дым шёл, а теперь и он вышел, и угли остыли, снегом занесённые.

– А люди?

– Вот людей полнёхонько. Там, на поле. На версту на полдень да на полверсты на восход.

Рязанский воевода насупился: не понял. В голове пронеслась картина: горожане в поле, ждут, глядят из-под ладоней: не идёт ли подмога? Спросил:

– Что, стоят?

– Чего им стоять? Настоялись уже, чай. И на стенах, и перед смертью, саблей по шее ожидаючи. Лежат, сердешные. Все, как один, лежат. Отдыхают. Ждут, когда воевода Евпатий Коловрат с великим войском на подмогу придёт, а в войске том – медведь на коте верхом да тараканов дюжина: в горшки стучат, на войну едут, хи-хи-хи!

– Да ты глумишься! – закричал боярин и потянулся к поясу с мечом.

– Не надо, – тихо сказал второй седоголовый, до сих пор молчавший, – прости его, Евпатий Львович. Он умом тронулся. Как три дня, с рассвета до ночи, таскали, копали да хоронили – ещё держался, а вечор дочь его родную нашли. Живот распорот, а внутри – дитё неродившееся, крохотное, как кутёнок. Внук его, выходит. Вот он и того. Всё хихикает.

– Ясно, – буркнул боярин, – можно ему даже позавидовать. Я бы тоже с ума сошёл да веселился, но не могу – жжёт внутри, страсть. А ты сам кто? Зовут как?

– Да и никто, человек божий, – ответил высокий, – а называй, как хочешь. Можно Ярилой.

– Со мной пойдёшь? Вижу, дюж ты, хоть и седой. А мне люди очень нужны. Каждый – наперечёт. Хочу собрать всех, кто в живых остался, татар догнать да наподдать напоследок, чтобы запомнили навсегда и внукам передали: была такая Рязань, да вся вышла.

– Отчего же не пойти? Пойду, коли коня дашь, а то пешком не угонюсь.

– Будет тебе конь, – обрадовался воевода. Рявкнул на гридня: – Ну, замёрз, что ли? Вьюки сними с подменного мерина, освободи для пожилого человека.

Высокий ловко заскочил в седло, разобрал поводья. По посадке было видно: бывалый всадник, не землепашец какой. Сказал:

– Ну, не сильно пожилой, хотя и пожил, конечно.

– Видел я тебя раньше? Встречались? – спросил Евпатий.

– Может, и встречались. Разве всё упомнишь?

– И то верно. Ну что, побежали, Ярило?

– Давай. А меч дашь, воевода?

– Найдём.

Тронулись, поехали. У дороги остался хихикающий старичок, напевающий странное:

Содрал шапку, бросил на снег и задёргался, пошёл выделывать коленца дрожащими ногами – будто детская игрушка на бечёвке.

* * *

Не повезло: тумен Гуюка, не оправившийся толком после булгарского похода и пополненный новичками, в штурме Рязани опять понёс потери и потому теперь плёлся в тылу, охраняя большой обоз с китайскими осадными машинами. А тысяча, в которой Шейбан служит, – так вообще, самая последняя. Еле ползёт по разбитой дороге, вместо деревень – чёрные кострища: ни пограбить, ни повеселиться. Более везучие товарищи по ледяным рекам да по трактам скачут, города штурмуют, тороки серебром набивают, славу багатурскую добывают. А тут – тоска.