Убийство перед вечерней - Коулз преподобный Ричард - Страница 4

Одри, однако, без всякого смущения обращалась по имени к представителям младшего поколения де Флоресов – детям от второго брака Бернарда. Его дочь Гонория вышла навстречу Одри: сверху ее фигуру драпировал розовый кашемировый джемпер, а снизу туго обтягивали джинсы («дизайнерские», подумала Одри).

– Одри, что вы думаете обо всей этой истории с туалетом?

– Я думаю, все это буря в чашке чая, – отвечала она, постукивая собственной чашкой о блюдце. – Когда появится туалет, все только спасибо скажут и быстро забудут ссоры. Правда же?

– Наверное, вы правы, – сказала Гонория, откидывая со своего прелестного лица прядь волос (надо же додуматься надеть розовый кашемир, когда у тебя рыжие волосы, подумала Одри). – Но туалет и церковь правда не очень-то сочетаются.

– Доживете до моего возраста – заговорите иначе.

– Знаете, во времена моего прапрадедушки в этом доме были только две уборные. И дюжины спален, включая те, что в мансардах. Один туалет на… не знаю… двадцать комнат? А в деревне, по словам Энтони, был один уличный туалет на двенадцать домов. Можете себе представить? Кажется, он вычитал это в каких-то протоколах Чемптонского благотворительного общества. Этот туалет еще называли «залом Тайного совета».

– Я думаю, в то время они и мылись из тазика при помощи кружки, если вообще мылись. Мы так делали в школе. В пансионе окна держали открытыми в любую погоду, и зимой подоконник покрывался льдом. Представляете себе, каково в таких условиях мыться из тазика? Помню, как-то ночью мне захотелось в туалет, но я не смогла заставить себя дойти до ледяной уборной и сходила прямо в раковину.

Гонория засмеялась.

– Я не смогла бы жить в доме, где не хватает туалетов. То есть я и без собственного туалета не смогла бы обойтись.

Гонория жила в Лондоне и помимо положенного ей содержания получала зарплату за работу «исполнительным консультантом» в одном шикарном отеле. Потому она и не могла представить себе существования без удобств в номере.

К ним подошел Алекс, младший брат Гонории. По нему тоже сразу было видно, что он де Флорес: рыжевато-каштановые волосы, голубые глаза, высокое и стройное, как у сестры, тело. Однако с внешностью ему повезло меньше: у него было лягушачье лицо настоящего английского аристократа, хотя костюм его смотрелся бы уместней на Кингс-роуд, чем на Сэвил-роу [18].

Официально они с Гонорией делили квартиру в Лондоне, но в действительности после того, как Алекс бросил Институт Курто [19], разочарованный и без степени, он жил в основном в Чемптоне, где было больше простора для его «занятий искусством». Одри не понимала, зачем Алекс ездил в Лондон смотреть на старые картины, когда ими было увешано все имение; но его вовсе не интересовали портреты восемнадцатого или любого другого века, даже если это были портреты его предков. Он открыл для себя движение «Длинная свинья» [20], основанное радикально настроенными выходцами из художественных школ в краснокирпичных пригородах Лондона, и встал под его изодранные знамена. Сегодня на Алексе была футболка с рисунком, который Джульен Темпл [21] придумал для панк-авангарда: два ковбоя без штанов, приветствующие друг друга. Приглядевшись, Одри поняла: то, что она сначала приняла за шестизарядники, на самом деле было их членами.

– Батюшки, – сказала она, – ну и развлечения в «Высоком кустарнике» [22]!

Вместо того чтобы, как обычно, эпатировать публику, Алекс первым поспешил сменить тему: он явно смутился, и в лицо ему бросилась краска.

– Как поживают ваши собаки? – вежливо спросил он. – Вы взяли их с собой?

– Нет, они дома. Боюсь, они могли бы повредить культурному наследию.

Одри вспомнила, как однажды, оказавшись в салоне, Космо поднял заднюю ногу и пометил край персидского ковра – столь старинного и столь ценного, что поморщился даже Бернард.

– О да, культурное наследие – ужасно хрупкая вещь, – сказал Алекс. – Особенно в нашем доме. Одному Богу известно, сколько фарфора династии Мин мы перебили за все эти годы. – Он посмотрел на Гонорию.

Одри улыбнулась. Через его плечо она видела, что Дэниел разговаривает с Бернардом и Энтони Боунессом, и догадывалась, что они тоже беседуют о фарфоре.

– Простите, Алекс, мне нужно поговорить с вашим отцом. Вы позволите?

– Конечно.

Одри осторожно прошла по потертому ковру, неся чашку с блюдцем.

– Еще чаю, Одри? – спросил Бернард. – Боюсь только, теперь он заварился слишком крепко.

Чайник из нержавейки, неспособный попасть струей в чашку (зачем вообще нужен чайник, из которого не нальешь чаю, подумала Одри), грелся на электрической плитке, стоявшей на прелестном буфете.

– Я хотела узнать, что вы думаете об истории с туалетом, – сказала Одри.

– Мы как раз об этом говорили, – сказал Бернард. – Вас не удивила реакция прихожан?

– Если честно, нет, – сказала Одри. – Есть вещи, о которых не стоит говорить с кафедры. Ничего не имею против Самсона, убившего людей ослиной челюстью [23], или кампании за ядерное разоружение, но вот про физиологию лучше не надо. Дэниел, помнишь, ты читал проповедь о кровоточивой женщине? Вполне подходящая тема для проповеди, но когда ты сказал, что на самом деле у нее не прекращалась менструация, все содрогнулись.

Дэниел вздохнул.

– Я и забыл. Но это же так глупо. А что, по-твоему, имелось в виду в Евангелии?

– Ну, не знаю, – сказал Бернард. – Как по мне, туалет в церкви – это хорошая идея. Если бы сегодня ее не приняли в штыки, я бы сейчас же выписал вам чек. Мне хочется думать, что прихожане будут с благодарностью вспоминать меня, облегчаясь во время вашей проповеди. Но сначала надо, чтобы конфликт утих.

– Дэниел, – сказал Энтони, – я тут нашел в архиве Чемптонского благотворительного общества прелюбопытный документ.

Хотя Энтони и был уже немолод, своими очками слегка набекрень, которые он никогда не поправлял, и детской страстью к разгадыванию тайн он до сих пор напоминал школьника-заучку и потому раздражал Одри.

– Про «зал Тайного совета»? – спросила она.

– А-а-а, – расстроенно протянул Энтони, – вам уже рассказали.

– Да, Гонория упомянула.

– Что ж, похоже, нынешний спор о туалете – не первый в истории Чемптона. В 1820-х один из ваших предшественников, каноник Сегрейв-старший, устроил тут страшный переполох.

Каноник Сегрейв-старший, кузен тогдашнего лорда де Флореса, был отцом каноника Сегрейва-младшего, своего преемника. В общей сложности они пробыли чемптонскими настоятелями сто один год.

– Он в те годы еще кипел энергией и решил ввести в приходе санитарные нормы и оборудовать удобства. Однако лорд де Флорес, попечитель, не оценил затеи. Он считал, что это праздная причуда, от которой люди того и гляди разленятся.

– И что, так и вышло?

– Да нет, санитарные нормы наверняка спасли много жизней, но стали причиной ссоры между попечителем и ректором. Его светлость не терпел, когда ему перечили, но избавиться от каноника не имел возможности, к тому же они были кузенами, так что в отместку он постарался максимально испортить ему жизнь. Он заколотил все ворота между ректорским домом и парком, а людям угрожал расправой, если они осмелятся пойти в церковь. Назначил домашним капелланом своего человека, жуткого типа, и заставлял всех ходить в домашнюю капеллу. А церкви вообще никакой поддержки не оказывал. И так продолжалось десятилетиями.

– Слава Богу, что сегодня все хорошо и царит entente cordiale[24], – сказала Одри.

В эту минуту часы пробили половину шестого. Вечерня, обещающая радостные органные каденции и молитвы на английском времен короля Якова, начиналась в шесть, и, поскольку знание об этом отпечаталось у Одри и Дэниела на подкорке, оба они тут же встали.