Предсказание дельфинов - Вайтбрехт Вольф - Страница 53

- Программированием можно быть довольным, — похвалил Сахаров. - Он прошёл точно мимо ядра хрусталика, даже не коснувшись его.

Затем жужжание электромагнита прекратилось, зелёный индикатор сменился красным, а затем погас.

- Зонд на цели. Теперь лазерный выстрел, — сказала Ева.

- Давай, Уилер, теперь твоя очередь!» — бодро крикнул Сахаров, вручая Уилеру большой плоский препаровальный нож, используемый для удаления мозгового вещества. Сегодня он должен был нарезать пласты пластилина.

Американец использовал нож, чтобы снять толстые слои пластилинового мозга. Коньков взял их и аккуратно отложил в сторону. Уилер исследовал всё глубже и глубже, и снова и снова слышал: - Программное управление отличное, ни один важный центр не затронут. Наконец, ядро, маленький красный кружок — оливка попала ему в центр, боком, прямое попадание; это был полный успех.

***

- Вы проделали фантастическую работу, — сказал Амбрасян, когда они вечером сидели вместе в бунгало Сахарова. Окна были открыты, приглушённый шум моря наполнял комнату, привычный и успокаивающий. Они были в кругу, большой семьёй, обмениваясь мнениями и надеждами за бокалом вина.

- Что, если дельфины не подходят, — размышлял Амбрасян, — что, если они не способны к абстрагированию, и преобразователь абстракций не может ничего зарегистрировать, несмотря на наличие сообщения? И даже если это так, для нашего исследования, для нашей миссии открытие профессора Хубера было важнейшим и решающим фактором, его доказательством того, что инопланетяне вступили в прямой контакт с человечеством в лице... Кецалькоатля.

Коньков выстучал трубку. По выражению его лица было легко понять, что он не готов принять слова Амбрасяна. - Я не верю, — сказал он, — что инопланетяне вернули дельфинов просто из прихоти, ради игры. Это было бы ненаучно. Полагаю, они на тысячелетия опередили нас, в том числе в мышлении и действиях. У них, безусловно, есть свой критерий зрелости культуры разумных существ. Важнейшей вехой может стать рождение бесклассового общества, высшей формы человеческого общежития. Или в сфере науки и техники: одна веха может ознаменовать открытие атомной энергии, другая — начало космических путешествий. Или они меряют по бионическим меркам и считают нас готовыми проникнуть в тайны их мира, когда мы хотя бы приблизимся к их знаниям в этой области. И разве одно не предполагает другое? Они, конечно же, знают исторические параллели из своей собственной истории, я в этом убеждён.

- Думаю, нам стоит показать нашим гостям последние эксперименты с Тойти, — сказал Сахаров.

- Вы опять экспериментировали с Тойти?» — спросил Бертель. - Почему, скажите на милость? Неужели всё было не совсем понятно?

- Одну минуточку. Сахаров отошёл к своему шкафу и обернулся. - Помните, как, скорее случайно, мы определили, что К-искра — это проявление материнского инстинкта? Этот вопрос беспокоит Еву Мюллер. Что я увижу, если направлю Колину искру на преобразователь абстракций? Она задала этот вопрос в Москве. Теперь мы провели небольшой эксперимент, который дал нам интересный ответ.

Ева улыбнулась. - Какая она молодая, — подумала Хельга; неужели она была такой молодой, когда впервые приехала в Москву, отчуждённой, молчаливой, преданной только науке... Нет, она изменилась, как и все мы меняемся в этой атмосфере, в нашей работе.

Профессор держал в руке стопку широкоформатных фотографий и протянул их Амбрасяну. - пожалуйста. Ответ.

Группа была немного разочарована снимками. На них были серые полосы, и повсюду, примерно посередине, появлялась тень: что-то вытянутое, тёмное. Они сравнивали их, ломали голову; одному казалось, что это огурец, другому – сигара.

- Огурец, сигара, – повторил Сахаров, – есть ещё предположения? Нет? Что так мрачно выделяется там – это абстракция К-искры, реакция наших животных на дельфинёнка. Посмотрите, пожалуйста. Он передал другим фотографиям, на которой тень имела форму веретена, утолщённого с одного конца, и если присмотреться, то безошибочно угадывались очертания дельфиньих плавников.

- Результат К-каскада – особенно красивая абстракция детёныша дельфина в нашем Тойти, – пояснил Коньков. - Для нас самым важным было узнать: в определённых пределах дельфины способны к абстракции. Знание этого пригодится в наших исследованиях их языка. Эти результаты вселяют в меня оптимизм.

- То есть единственное, что сдерживает эксперименты с Хойти и Тойти, – это временной фактор, то есть ваша оценка модельного эксперимента и всей технической подготовки; я правильно понял?» – спросил Амбрасян.

- Волоконно-оптические кабели разработаны, зонд тоже, лазер испытан на мозговом субстрате, программа для магнитного движителя будет готова в ближайшие дни, но сам магнитный движитель придётся немного доработать, исходя из результатов измерений в ходе эксперимента. Скажем так: мы начнём работать через четыре недели. Коньков не без удовлетворения упомянул все детали.

- Через четыре недели?» — Амбрасян листал блокнот. — - Буду в горах со Шварцем и Хуберами. Отпуск, по назначению врачей. Но там же есть газеты и радио. В случае крайней необходимости — телефон.

***

Облака плыли по небу, словно рыцарские полчища, мелькая белизной, с синими, сизыми тенями, серой, черноватой свитой... Бертель оперся руками на грубо сколоченный стол, ножки которого прочно укоренились в горном лугу. Он смотрел на облака и в долину. Амбрасян удачно выбрал место для отдыха: дача, старый горный фермерский дом, до которого можно было быстро добраться из деревни по каменистой тропе на джипе; пешком — час или больше. Горная хижина во всей своей простоте и незамысловатости; только Амбрасян не отказался от дизель-генератора и радиотелефона, которые связывали его с долиной, городом и всем миром.

Здесь, наверху, от всего этого было далеко, в чистом и прозрачном воздухе, под ярким солнцем. Только сейчас Бертель понял, как ему это было нужно, ему самому: подарить глазам радость большего простора, лёгким – свежий воздух, сердцу – покой. Взглянуть вниз, на долины, где белые каменные дома сверкали среди тёмно-зелёных кустов садов, прислонившись к склону, словно ища его защиты. Взглянуть вверх, на венчающие вершины, не такие скалистые и зазубренные, как в родных Альпах, а скорее округлые, стремительные, изогнутые, словно сложенные повелевающей рукой великана. Трагичные в своей каменистой бесплодности, прекрасные в тёмно-фиолетовых тенях сейчас, днём. Величественный образ и образ величия: дом Амбрасяна, Рыцаря Науки.

На противоположном склоне паслось стадо; несмотря на жару, пастух носил овчинную шапку. Друг дома, сосед, чья хижина, как и у Амбрасяна, стояла особняком. Иногда по вечерам он приезжал поприветствовать своего знаменитого земляка, товарища профессора. Затем он садился с ними на пологом лугу, пил вино и прочищал горло; в основном же молчал. Если и вставлял несколько фраз, то о своей общей юности с Амбрасяном. Но это случалось редко. Ему было достаточно одного присутствия рядом; это было приятно и приемлемо.

Вино. Пастух никогда не пил слишком много; он пил маленькими глотками; Бертель часто выпивал больше, чем привык; откуда это взялось? И Амбрасян тоже был первым в этом отношении; он любил красное армянское вино из синего винограда, растущего внизу, в долине. Сусанна приносила с собой лепёшку, которую испекла сама; лепёшка должна была быть тёплой и удобной для заворачивания овечьего сыра, влажного и ароматного.

Он мог бы стать сентиментальным, если бы уже не был, утверждал тогда Амбрасян, воспевая красное вино, хлеб своей юности. - Я не могу и не хочу забывать, откуда я родом, и какой путь я прошёл. Тот, кто забывает об этом, теряет себя.

В этом ландшафте и среди таких людей ничто не могло заставить почувствовать себя как дома. Горный воздух дарил сон без сновидений и чудесный голод и жажду; Сюзанне пришлось уговаривать Амбрасяна быть умеренным; Хельга старательно следовала её примеру.

Затем они вышли из дома: Амбрасян, его загорелое лицо наполовину скрывала соломенная шляпа. Сюзанна несла поднос с салатом, травами, фруктами и лепешками. Шварц нёс за собой кувшин вина. Хельга принесла разноцветные керамические чашки, которые ей так нравились и которые Бертель считал причиной того, что вино здесь было вкуснее, чем где-либо ещё. Они сели в тени дерева вокруг грубо сколоченного стола. Амбрасян, хозяин дома, по обычаю страны, разлил и раздал хлеб и колбасу. Разговор тут же завязался; он не прекращался с тех пор, как они жили здесь вместе.