Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Барнс Дженнифер Линн - Страница 783

– Выходит, весь этаж принадлежит синьоре Гаспарини?

– Наверное, – ответил Брунетти, прикидывая в уме площадь квартиры, и позвонил.

Дверь открыла женщина тридцати с лишним лет, белокурая, со светло-голубыми глазами. И отступила, давая визитерам пройти. На ней был белый синтетический свитер и темная юбка длиной до середины икр. Расчесанные на прямой пробор, удивительно гладкие волосы спадали на плечи. У женщины были мягкие восточнославянские черты лица и бледная кожа. Блондинка тревожно улыбалась посетителям.

Брунетти попросил позволения войти и посторонился, пропуская Гриффони вперед.

Прихожая была поразительно длинной, с невысоким потолком, который казался еще ниже из-за темных поперечных балок. Окон было несколько, с видом на сад, но даже это не оживляло помещения; темный пол, казалось, поглощал свет.

– Синьора у себя в комнате, – сказала женщина, ведя полицейских дальше по коридору.

Они прошли мимо двух висевших друг напротив друга гобеленов. На одном Брунетти разглядел темных оленей, которых пронзали копьями охотники с выцветшими лицами, на втором – охоту на диких кабанов. Тут невольно порадуешься скудному освещению… Дальше – портреты: господа на одной стене, дамы – на другой, и все пристально изучают представителей противоположного пола. Реставрация бы им не помешала, как и… чуточку жизнерадостности.

Блондинка остановилась перед первой дверью справа и сказала:

– Синьора здесь. Вы же не будете ее расстраивать, правда? – И более доверительным тоном, словно моля о понимании, сообщила: – Она уже не так здорова, как раньше.

«Это действительно ее огорчает», – отметил Брунетти.

– Конечно, нет, синьорина.

Женщина попыталась улыбнуться и выразила признательность книксеном, куда более глубоким и церемонным, чем того требовала ситуация. После чего открыла дверь и вошла в помещение, освещенное не лучше, чем коридор.

– Синьора! К вам друзья господина Туллио! – наигранно бодрым тоном объявила блондинка.

Она переступила порог и, обернувшись, жестом пригласила гостей войти. Как только они это сделали, синьорина Беата еще раз почтительно присела и удалилась, закрыв за собой дверь.

Миниатюрная дама с огненно-рыжими кудрями, уложенными в прическу, которая выглядела бы уместнее на голове куда более молодой модницы, сидела в низком кресле у окна. Ноги ее покоились на парчовом пуфике. Дневной свет (та малость, какая проникала в комнату) падал на нее справа. На даме был синий, затканный красными драконами шелковый жакет и юбка в серо-зеленую полоску из какой-то блестящей ткани, возможно атласа, длиной до лодыжек. На ногах – домашние шлепанцы на высоком каблуке, такие Брунетти доводилось видеть только в опере и на портретах работы Лонги[488]; спереди по краю они даже были отделаны рюшами. В подобном наряде можно было с равным успехом принимать гостей во время званого ужина и участвовать в рождественской пантомиме.

Неподвижность лица синьоры Гаспарини могла быть следствием неудачной пластики, а могла – одернул себя Брунетти – и отражать полное безразличие ко всему происходящему за пределами этой комнаты. Взор ее был затуманен не только тончайшей пеленой, которая появляется в старости, но и этой едва уловимой неуверенностью в реальности, которую созерцают глаза. Губы были такими же красными, как и волосы, и столь же тонкими.

Единственное, что оживляло картину – Брунетти содрогнулся, но просилось именно это слово, – судорожные, совершенно аритмичные подергивания головы, чаще влево. Гвидо все же попытался вычислить периодичность, но тщетно: три секунды, потом пять, потом одна…

Дама сидела в кресле так, будто это было ее основным занятием. На столике рядом не было ни чашки, ни стакана, ни фруктов, ни шоколада, ни даже книги или журнала. Посмотрев на вошедших, она царственно указала на ряд кресел напротив, как если бы аудиенции были частью ее дневной рутины. Гости присели.

Мебели в комнате хватало – крупной, темной, несуразной. Кресла – все либо чрезмерно пухлые, либо слишком высокие, либо чересчур низкие; некоторые были откровенно уродливыми. Один из платяных шкафов накренился вправо, так что казалось, будто он вот-вот рухнет. Ножки стола явно страдали слоновьей болезнью, зеркало заплесневело от старости. Собрание реликвий семьи, члены которой не отличались хорошим вкусом…

– Вы друзья моего племянника? – спросила дама вместо приветствия.

– Sì, синьора, – сказал Брунетти.

Гриффони кивнула с легкой утвердительной улыбкой. Пожилая дама едва удостоила ее взглядом. Голова синьоры Гаспарини то и дело дергалась влево и обратно. Брунетти, как мог, старался этого не замечать.

– Почему он давно меня не навещал?

Пожилая дама хотела произнести эти слова гневно, но ей удалось изобразить лишь раздражение.

– Он очень занят, синьора. Как вам известно, синьору Гаспарини приходится много ездить по работе, – отвечал Брунетти, прогоняя воспоминания о том, что он видел в больнице.

– Но Туллио обычно навещает меня перед отъездом, – произнесла женщина неуверенно, словно ожидая от Брунетти подтверждения. Синьора Гаспарини говорила слабым, затихавшим к концу фразы голосом.

– К сожалению, на этот раз ему пришлось срочно уехать. Он попросил нас зайти и предупредить вас, – сказал Брунетти, решив рискнуть.

– А когда он… – начала пожилая дама, но, похоже, забыла, что хотела спросить, а может, будущее время давалось ей с трудом.

– Синьор Гаспарини попросил, – произнес Брунетти, словно не замечая, что она не закончила фразу, – передать от него привет и обратиться за помощью в одном деле…

– В каком? – спросила дама.

– Он как раз разбирался с купонами, которые вы ему дали, – Гвидо оставил реплику незаконченной – полувопрос, полуутверждение, которое синьоре Гаспарини предстояло подтвердить или опровергнуть.

Она переставила ноги так быстро, что одна тапка упала на пол. Как и в случае с подергиванием, Брунетти притворился, будто ничего не заметил. Надо сказать, что обе присутствующие в комнате женщины поступили так же.

– С купонами? – переспросила пожилая синьора неожиданно задрожавшим голосом, словно этот вопрос разом отбросил ее в глубокую тугодумную старость.

– Да, из аптеки Farmacia della Fontana. Провизор, кажется, уже согласился обменять их на наличные.

Возможность получить наличные мгновенно взбодрила пожилую даму. Старческая неуверенность испарилась, уступив место куда более моложавому жгучему любопытству. Брунетти внезапно вспомнил один из уроков житейской мудрости, которые мать преподала ему в детстве, стараясь, впрочем, чтобы это не выглядело назиданием. Помнится, он сказал, – ему тогда было лет четырнадцать или пятнадцать, – что, по его мнению, венецианцы отличаются от остальных, но чем – он понять не может.

Они с матерью были в кухне, и она как раз вытирала руки о передник, который был такой же неотъемлемой ее частью, как и обручальное кольцо. «Мы – алчные, Гвидо. Это у нас в крови», – ответила мать, и это было все, что она произнесла.

– Он так сказал? – уточнила синьора Гаспарини. – Наличными?

Брунетти ответил: «Да!», а Гриффони кивнула.

Старуха качнула головой, на этот раз осознанно – вверх-вниз, и глубоко о чем-то задумалась. Ее взгляд стал пустым, лицо застыло. Молчание все длилось. Брунетти не мог придумать, что бы еще сказать.

– А когда приедет Туллио? – спросила наконец пожилая дама.

– Не знаю, синьора. Сказал, что не раньше следующих выходных. Потому-то он и попросил проведать вас и спросить, не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь.

Синьора Гаспарини надолго задержалась на нем взглядом. Брунетти подумал, уж не пытается ли она заглянуть ему в душу, узнать, что он за человек.

– Для Элизы и детей это нелегко, – проговорил комиссар, демонстрируя дружескую осведомленность, – ну, что он уехал так надолго. – Брунетти посмотрел на Гриффони, словно только сейчас вспомнил, что она рядом. – Клаудиа, он не сказал тебе, когда вернется?