Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Барнс Дженнифер Линн - Страница 786

– Муж профессорессы неделями работает в Вероне, – подхватил Брунетти, – а когда приезжает домой, жена узнаёт о том, что его тетушка требует немедленно прийти к ней и помочь с тем или этим. Ты это имеешь в виду? – И, не дав ей ответить, продолжил: – При таком раскладе вполне естественно, что синьора Кросера считает старушку назойливой, требовательной и эгоистичной по отношению к собственному племяннику.

Клаудиа круто развернулась, буквально загородив ему дорогу:

– Да, она такая и есть. Но бога ради, она его родная тетка!

С каждым словом Клаудиа говорила все громче, и Брунетти заметил, что на них оглянулась случайная прохожая. И едва он успел подумать, что в Гриффони говорит южная кровь – еще бы, ведь речь идет о семье! – ее голос вдруг стал тихим, почти ледяным:

– А еще есть квартира. Ты сам все видел: верхний этаж дома, расположенного напротив церкви Кармини, не меньше двухсот пятидесяти квадратных метров, с видом на канал, и сад на заднем дворе! – Формулировка сделала бы честь самому оборотистому риелтору, а Брунетти повидал их немало. – И кто, по-твоему, все это унаследует? А, Гвидо?

Маленькое уточнение: сейчас Клаудиа говорила не просто как оборотистый риелтор, а как оборотистый риелтор-венецианец, который смотрит на жизнь через призму выгодного местоположения и метража. Однако озвучивать эту ремарку Брунетти не стал. Вместо этого, вспомнив, как мало внимания старуха уделила Гриффони в момент знакомства, он спросил:

– Она добилась твоего расположения. Как ей это удалось?

– Потому что эта дама – крепкий орешек, – без колебаний ответила Гриффони. – А еще потому, что, когда я дала понять, что мы с тобой пара, но не женаты, она ничуть не возмутилась – необычная реакция для человека ее поколения. И еще ей понравилось, что я не венецианка.

– Почему это так важно?

– Потому что у меня нет местных предубеждений. Это значит, что я выслушаю ее, не вспомнив при этом, что в году эдак тысяча девятьсот тридцать седьмом брат ее прадеда обманом выманил у кузена моего прадеда двадцать акров земли в Доло!

Брунетти оценил юмор коллеги и сказал, смеясь:

– Ты многое успела узнать о венецианцах, правда, Клаудиа?

Она вернула ему улыбку.

– Не так уж вы отличаетесь от нас, хотя неаполитанцы обычно копают глубже пяти-шести поколений, чтобы найти причину своего стойкого мнения о человеке, даже позитивного. – И после короткого раздумья Клаудиа произнесла: – Удивительно, но почти все, что говорила синьора Гаспарини, было в пользу окружающих: почему она им симпатизирует и доверяет.

– Кому конкретно?

– У нее целый список: ее замечательный дядюшка Марко; семейный доктор; подруга Анна Марколини; два торговца сырами на рынке Риальто; синьора Ламон, живущая этажом ниже. – Клаудиа немного помолчала, припоминая. – А еще – усатый торговец рыбой с кампо Санта-Маргерита. – В ответ на недоуменный взгляд Гвидо она пояснила: – Ходят слухи, что он иногда торгует вчерашним товаром, но синьора Гаспарини готова поручиться, что это ложь. Ее семья шестьдесят лет покупает рыбу у его семьи!

Удержаться от смеха было невозможно.

– Все мы, венецианцы, такие! – сказал Брунетти.

На что Гриффони ответила:

– Но и мы тоже.

Мир был восстановлен, и они пошли дальше.

– Я не сказала, что возглавляет этот список провизор – дотторе Донато. – И, видя, что тут нужны пояснения, Клаудиа продолжила: – Это владелец аптеки Farmacia della Fontana, той самой, где были выписаны купоны. Его фамилия напечатана на каждом из них, внизу, вместе с кодом налогоплательщика, адресом и номером телефона.

– Что еще она тебе рассказала?

– Что он потомок дожа, правившего в семнадцатом веке тридцать пять дней, и она счастлива быть его клиенткой. – Гриффони хмыкнула, словно сама себе не верила. – Я знала, что у нас в Неаполе любят титулы, но у венецианцев это просто мания!

– Может, это из-за шапочек, которые носили наши дожи? – предположил Гвидо с каменным лицом.

Клаудиа остановилась, посмотрела на него и засмеялась.

– Впервые вижу венецианца, который при упоминании о доже не затрясся и не выпучил глаза от восторга! Ты правда местный?

Сохраняя все фонетические нюансы диалекта, унаследованного от прадедов, Брунетти произнес:

– Noialtri semo zente che no se lassemo strucar le segole in te i oci.

– Что это значит? – спросила Гриффони.

– В общих чертах: «Мы никому не позволим нас одурачить».

Клаудиа явно попыталась прокрутить в уме эту фразу и перевести ее на итальянский. Напрасный труд.

– А по-моему, это может означать что угодно, – сказала она.

Гвидо этот эффект вполне устроил: вы еще не все о нас знаете! Его собственные отпрыски испытывали больше трудностей с венециано, нежели с итальянским – возможно, потому, что они с Паолой говорили с детьми по-итальянски. Что, однако, не помешало Раффи и Кьяре перенять местный диалект от одноклассников.

Возвращаясь к основной теме разговора, Брунетти спросил:

– Синьора Гаспарини сказала что-нибудь еще о провизоре?

– Да. Она ходит к нему уже несколько лет, так что он ставит ей диагнозы не реже, чем ее собственный доктор.

Тучи без предупреждения разошлись, и кампо Санта-Маргерита утонула в солнечном свете. Сразу же стало теплее.

– Посидим чуть-чуть, – предложила Гриффони, направляясь к длинной скамейке, которых на площади было множество.

Клаудиа села, скрестила руки на груди и вытянула ноги. Брунетти устроился рядом, вполоборота к ней – приятели, решившие поболтать.

– У меня две тетушки, – сообщила Гриффони, глядя на свои ноги, а не на собеседника. – У обеих Альцгеймер. Вернее, начальная стадия заболевания. Обе перескакивают с темы на тему, неожиданно, без всякой логики. Говорят о рыбе и вдруг – о железной дороге, или о своих детях, или о жвачке на мостовой. Если мне надо поговорить с ними о чем-то конкретном, приходится постоянно их одергивать. Вот, к примеру, жвачка. Тетушка сосредоточивается на минуту, и мы спокойно обсуждаем жвачку, но вдруг она заводит речь о Мехико или Лурде. Мне снова приходится спрашивать ее о жвачке, и мы говорим об этом еще немного. И вдруг она интересуется, действительно ли я решила учиться в университете или где куплен этот свитер. К тому времени, когда я снова упоминаю о жевательной резинке, тетушка успевает напрочь о ней забыть.

– И?..

– Синьоре Гаспарини далеко до моих тетушек, но она пользуется таким же приемом. Возможно, ей просто не хотелось говорить об аптекаре. Я спрашиваю ее о дотторе Донато, а она в ответ – где я купила эти туфли. Говорю: на кампо Сан-Леонардо, магазин напротив той самой аптеки, а она – знаю ли я, что в здании бывшего кинотеатра Italia на кампо Сан-Леонардо теперь супермаркет? Пришлось поговорить с ней и о супермаркете. Это как в бильярде: шары катятся по непредсказуемым траекториям, иногда возвращаясь туда, откуда стартовали. Нам с синьорой Гаспарини удавалось вернуться к исходной точке, только если я силой утаскивала ее обратно. О синьоре Донато она говорила с восхищением и признательностью, но было в ее тоне что-то еще…

Гриффони переменила позу и закинула ногу на ногу.

– Мне показалось, – продолжала она, покачивая ногой, – что она как будто его опасается, но боится в этом признаться даже самой себе. – Клаудиа уперлась ладонями в сиденье и после недолгого раздумья встала со скамьи и сказала: – Полагаю, на сегодня достаточно. По домам! Обсудим это позже.

Она свернула к кампо Сан-Барнаба (там была ближайшая остановка вапоретто) и уже через мгновение скрылась в толпе, которая двигалась в том же направлении и которой, по идее, в это время года тут вообще неоткуда было взяться.

Брунетти пошел не домой, а в бар и заказал кофе. Ожидая, пока его принесут, комиссар позвонил синьорине Элеттре, назвал ей имя аптекаря и попросил навести о нем справки. Она спросила, не нужно ли ему еще что-нибудь, и, получив отрицательный ответ, повесила трубку.

Комиссар сам прошел к кассе, чтобы рассчитаться, и удивился, услышав цену – евро и двадцать центов. Брунетти заплатил без возражений, но, уже выйдя на калле, задумался: то ли его обсчитали, то ли цены со вчерашнего дня выросли, ведь вчера он заплатил на десять евроцентов меньше.